Название: Западня
Автор: Svengaly
Категория: slash
Рейтинг: R
Персонажи: Фред Уизли / Северус Снейп
Жанр: ангст
Предупреждение: изнасилование
Краткое содержание: Тот, кто решился мстить, должен помнить, что месть сладка, но плоды ее горьки. И еще – справедливости не существует.
Дисклеймер: мы говорим “ГП” – подразумеваем “Роулинг”.

Написано на HP-Ficathon 2006 для Мильвы.

Фик написан до выхода книги Дж. К. Роулинг «Гарри Поттер и дары Смерти».

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Начну так: с днем рождения, братец Фордж!

Если бы я писал рассказ, я начал бы по-другому. Например: “Грязно-серая мгла опустилась на грязно-серый город, и резкий ветер с реки швырял в лицо прохожим колючую морось”. Как-нибудь так.

Но сейчас я не рассказ пишу. И, раз уж я вспомнил про наш общий день рождения (про свой бы забыл, а про твой – помню), принимай мои поздравления. Больше ведь тебя поздравить некому. Да и меня тоже: в последнее время я вроде как в бегах. От всех. От всего. Ты знаешь, почему.

Так вот – с днем рождения, братец Фордж!

Конечно, с именинным пирогом ничего не выйдет. Не полагается покойникам тортиков с кремовыми розочками и стеариновыми свечками. Свечки им ставят восковые. В церкви, за упокой души. Не бойся, тебе не поставлю: во-первых, представления не имею, как это делается; а во-вторых, я ведь тебя знаю – вернешься еще с того света, чтобы воткнуть эту свечку мне в задницу. Не буду тебя искушать.

Желаю тебе… Вот опять незадача. Чего тебе пожелать-то?

Я всегда хотел того же, чего и ты. Подозреваю, что и ты хотел того же, чего и я. Никогда не уточнял. Глупо как-то было спрашивать. Но теперь есть одна маленькая проблема: я жив, а ты умер, и черт его знает, какие там у тебя теперь интересы. Если разобраться, черт определенно знает об этом лучше, чем я. Не сомневаюсь, что в рай тебя не пустили. Ты подавал бы ангелам дурной пример. Мы с тобой всю дорогу только этим и занимались: подавали дурной пример и сбивали с пути истинного.

Что в остатке? Торт отпадает за ненадобностью, пожелать мне нечего… остается подарок. Да, именно. Умер ты там или нет, а подарок за мной.

Подумав как следует (времени на раздумья у меня было хоть отбавляй, можешь мне поверить), я решил так: лучшим подарком тебе станет смерть твоего убийцы.

Только не надо кривиться и делать вид, будто сейчас проблюешься. Вовсе я не развожу мелодраму. Нет, кто бы говорил! Ведь это ты не даешь мне покоя с того самого дня, вернее, с той самой ночи. А было это двадцать восьмого числа июля месяца, в пятницу, без десяти двенадцать… иногда точность бывает полезна. Впрочем, к данному случаю это не относится.

Именно тогда ты, треклятый идиот, возымел фантазию изловить Малфоя-младшего, который тихо-мирно укрывался себе от правосудия. Никого не трогал… Не спорю, было бы забавно привести хорька в аврорат на веревочке. Черт, я сам бы соблазнился. Одна незадача – у хорька оказались свои планы на будущее, и за эти планы он готов был драться. А ты не ожидал от него такой прыти, правда, Джордж? Нет. Не ожидал. Поэтому хорек до сих пор на свободе, а тебя похоронили в закрытом гробу.

Я знаю, что умер ты быстро, но страшно. Я сидел в кабинете один, ругая тебя за лень и безответственность, и сводил баланс. Верити принесла мне чай, я сделал глоток… и тут внутренности мои разбухли и полезли из горла, раскаленная сеть упала на меня и окутала, словно кокон, и была боль, такая боль, что представить ее невозможно. Я не могу вспомнить, что происходило потом, но я уже посинел, когда Верити опомнилась и “Эннервейтом” вернула меня из ада за наш письменный стол.

Я знал, что тебя больше нет; не знал только, куда мне бежать и где искать тебя, и тут появилась Тонкс с траурной физиономией (представь, она сделала волосы черными и отрастила шнобель, как у Снейпа – ей показалось, что так будет приличнее). Пришла и принялась бормотать.

Про отца, который отправился в рейд в какие-то Зажопинские Выселки, и про Билла, которого никак не может отыскать, а Рон опять же где-то сидит в засаде.

Про то, что Малфоя-младшего (по описанию) видел выходящим из заброшенного дома на окраине Лондона один из тех людей, которые всегда оказываются на месте, чтобы стать свидетелями преступления, но никогда не пытаются помешать преступнику. В доме найден труп, и есть основания предполагать, что он может оказаться... тут она замялась (одним из близнецов Уизли – это она не решилась произнести).

И – не мог бы я его опознать? Так и сказала. Дура. Кто бы еще мог тебя опознать, кроме меня? У кого еще есть на это право?

Цепочку на запястье я узнал сразу. Я сам подарил ее тебе на прошлое Рождество. А когда открыл твой подарок, то увидел такую же. Мы тогда долго смеялись, и я сказал “Великие умы мыслят одинаково”, а ты ответил: “У дураков мысли сходятся”. Гравировку на золотой пластинке залило кровью, но мне не нужно было видеть: “Покайся, негодяй”, гласила надпись.

Цепочка была единственным, что мне удалось узнать.

Тогда я подумал: “Почему это со мной происходит?” И еще: “Такого ни с кем не должно случаться”. Но такое – случается.

Небо сегодня мутное, будто Лондон специально для меня оделся в пасмурный день в дождливую крапинку, как нелюбезный хозяин выбрал бы себе костюм для встречи нежеланного гостя. Новые ботинки промокли, в правом гнусно хлюпает. Я не ною, с чего ты взял? Я просто не люблю дождь. А ты любил. Видишь, не так уж мы и похожи.

А вот если бы я жил в Египте, ботинки были бы сухими, зато на зубах скрипел бы песок. Надо радоваться тому, что имеешь.

Билл рассказывал, что когда-то на месте Сахары лежали плодородные земли. Всякие там финиковые пальмы и прочая благодать. Когда смотришь на Темзу, не верится, что такая река может исчезнуть. Но она может. Происходит Нечто – оно всегда происходит внезапно, и за этим Нечто по пятам следует смерть. Река иссякает. Леса засыхают на корню. Жизнь выцветает.

Если бы сейчас наступил конец света, я бы не расстроился. Не надо было бы думать, что делать завтра. И на следующий день. И вообще – что мне делать теперь.

Превратиться в мрачного затворника? Не смеши меня.

Поливать все вокруг слезами? Брат, ты ни с кем меня не перепутал?

Спиться. Вот это вариант. После похорон я недели две обнимался с бутылкой. Нет, не с одной – ты же знаешь, какой я непостоянный. Я не давал головной боли ни единого шанса. Лучшее средство от похмелья – никогда не трезветь.

Потом приехал отец в компании Билла, Рона и Чарли, а поганец Перси ждал в машине за рулем. Они как будто банк грабить приехали, только вместо мешка с золотом вынесли пьяного меня. Уизли никогда не станут богатыми.

Они отвезли меня в Нору и держали там взаперти, пока я не перестал ловить розовых пикси и зеленых докси в маминых шторах. Самое дерьмовое было – сочувствие. Про одиночество я не говорю; когда отсекают половинку тебя, это не одиночество. Это ампутация. Я похож на девицу в маггловском цирке, которую распилили пополам.

Они утешали друг друга, и им становилось легче. Но не мне. Они – семья. А я вот остался один, братец Фордж, и обнаружил, что семья мне, в общем-то, и не нужна.

А затем у меня появилась отличная идея: если твой убийца сдохнет, братец Фордж, я освобожусь.

Потому что, видит Мерлин, я не могу дышать, когда вижу в зеркале вместо своего отражения – тебя.

На мысль о мести меня навел Рон. Нет, он не говорил со мной об этом. Он ни с кем не говорит, да и встретиться с ним нелегко, даже если захочешь – он всегда на каком-нибудь задании. Рон не может отомстить Волдеморту – Гарри прикончил Темного лорда почти в тот же миг, как погиб сам; и Лестранж, убившая Гермиону, тоже мертва. Но ненависть кипит в нем, требуя выхода. Он похож на вулкан, над которым клубится дым; его голос клокочет, будто лава. Каждый Упивающийся – его личный враг. Он одержим. Он мыслит, как ниндзя. Рон пугает даже меня, братец, а меня нелегко напугать.

Отец ждет меня в Министерстве. Он прислал мне записку: “Необходимо срочно поговорить”. Я не хочу идти, но не могу ему отказать. Отказать ему во встрече было бы предательством, а я никогда никого не предавал.

И вот я шагаю по длинному коридору-кишке. Я не хотел бы здесь работать, в этом огромном здании, провонявшем скукой и несчастьем.

Знакомая фигура появляется в поле зрения. Она похожа на корабль, потрепанный всеми штормами, какие есть на свете. Фигура оборачивается с нежданным проворством.

– Что вы здесь делаете, Уизли? – Хмури переступает слоновьими ножищами, а глаз вращается, просматривая меня до самых печенок.

– К отцу пришел, – я выразительно поправляю значок с надписью: “Фредерик Уизли. По личному вопросу”.

– А.

Хмури озирается по сторонам, наклоняется ко мне и доверительно шепчет – не мешало бы ему, кстати, зубы почистить:

– Мы взяли Снейпа. Долиш его допрашивает.

Теперь моя очередь говорить “А”.

– Так вроде, он не и скрывался? – осведомляюсь я. – Почему вы так долго ждали?

Хмури не успевает ответить. Насупленный Долиш идет по коридору нам навстречу. Хмури заступает ему дорогу.

– Ну, как результаты?

– Он отключился.

– Сколько можно с ним возиться? Поторопись, приятель, если не хочешь увидеть, как он выходит отсюда с гордо поднятой головой. Визенгамоту представили доказательства его невиновности.

– Тогда зачем?..

– Я не верю в эти доказательства, – Хмури брызжет слюной, и Долиш вытирает щеку, не пытаясь скрыть недовольство.

– Я позову к нему колдомедиков, – говорит он отрывисто. – Еще не хватало самому угодить под суд.

– Он убил Альбуса Дамблдора. Этого тебе недостаточно?

– Но он говорит…

– Наплевать мне, что он говорит! Я хочу знать, что он думает!

Долиш уходит, строптиво бурча. Хмури поворачивается ко мне. Вид у него безумный, и далеко не слегка. Ставлю галлеон против обертки от шоколадной лягушки, что пары дней не пройдет, как Снейп окажется на свободе.

Я этому рад. Да, а как ты думал, я смогу выйти на след Малфоя? Только через него, через Северуса Снейпа. Наверняка он поддерживает связь с Малфоем. Возможно, с обоими. Нужна же мне какая-то зацепка, чтобы начать поиски.

Когда началась настоящая заваруха, люди Волдеморта организовали налет на Азкабан и выпустили оттуда всех заключенных, и старшего Малфоя в их числе. Говорят, он не стал дожидаться окончания поединка между Гарри и Волдемортом, а просто смылся под шумок. Впрочем, перед тем, как отрясти с ног прах отчизны, Малфой все-таки сделал кое-что: заавадил Лестранж. Вот интересно, насколько сумасшедшей надо быть, чтобы запытать до смерти родную сестру? Безумие, как и смерть, не признает родственных уз и делает недействительными всякие обязательства. В эти двери входят поодиночке, и возвращаются лишь затем, чтобы утащить с собой кого-нибудь еще.

После войны авроры, разумеется, принялись искать беглеца и обшарили всю Европу, Года им хватило, чтобы убедиться в бесплодности своих усилий. Мир достаточно велик, а Малфой достаточно неглуп, чтобы выбрать себе убежище подальше от старушки Европы. Наверное, любуется кактусами на полуострове Юкатан. Там все маги до единого – темные, и плевать им на наше добропорядочное сообщество с вершины пирамидального храма. Кажется, там и человеческие жертвоприношения до сих пор практикуют. Малфою в такой обстановке должно нравиться, если он, конечно, в тех краях.

Да что там говорить о старшем Малфое, когда они и младшего найти не могут! Хорек-то уступил папаше в проворстве и не успел улизнуть прежде, чем вокруг Острова установили антиаппарационный барьер. Если бы он успел, то сейчас мне не пришлось бы думать о мести. И ты остался бы рядом – по-настоящему, а не так, как сейчас.

Об этом я размышляю, когда дверь отцовского кабинета распахивается передо мной. Теперь у него отдельная комната, но обстановка в ней такая же неприглядная, как и в прежней. Помнишь, мы как-то заходили к нему вместе?

А в этом кабинете я впервые. Немного потерял. Старая мебель – такое впечатление, что столы и стулья, которые в маггловских учреждениях списывают в утиль, перетаскивают в наше Министерство. За окном – серенькое небо и бесконечный моросящий дождь.

– Здравствуй, Фред, – отец неловко моргает, поправляет очки.

– Привет. Чем ты провинился?

– Что? Ах, это. Я сам попросил убрать солнце. У меня в последнее время пасмурное настроение.

“Попросил убрать солнце” – это звучит величественно. Артур Уизли в роли Вседержителя. Бог-отец.

Я улыбаюсь при этой мысли, и он неуверенно улыбается мне в ответ, затем снова поправляет очки.

Я усаживаюсь на неудобный стул и жду, когда отец заговорит. Он мнется и покашливает. Я опускаю глаза, давая ему время собраться с мыслями; сижу, разглядываю свои руки. Джордж, ты когда-нибудь обращал внимание, насколько уродлива человеческая кожа, если внимательно к ней присмотреться? Все эти поры, рыжие волоски на фалангах, веснушки… мерзко довольно-таки.

– Как у тебя дела? – я больше не в силах выдерживать паузу.

– Что? – отец вздрагивает. – Все хорошо. Да, все хорошо.

Кого он пытается обмануть?

– Я слышал, Снейп угодил в ваши силки.

Если отец не знает, о чем со мной говорить, зачем он позвал меня? И почему сюда?

– Можно и так сказать, – отец с облегчением хватается за относительно безопасную тему. – Но это не надолго. Скоро его освободят.

– Вот несчастье.

Я ухмыляюсь.

– Нет-нет. Всё правильно. Дамблдор оставил подтверждение его невиновности. В архиве Альбуса много такого… надеюсь, это никогда не будет опубликовано. Все устали. Никому не нужны новые разоблачения. И слишком многие запятнаны, с обеих сторон.

– Рон, должно быть, ужасно разочарован.

– Он еще не знает. Никто не решается ему сказать.

Я киваю. Все войны заканчиваются одинаково. Грешники вроде бы низвергнуты, а праведники торжествуют, но приглядишься – и не торжествуют… и не праведники.

Снова повисает тишина. Я слушаю дыхание отца, неровное, словно он долго поднимался по очень длинной лестнице. Он смотрит на свой угрюмый пейзаж за окном и вдруг говорит, неожиданно и непонятно:

– Самые опасные ловушки – те, что мы устраиваем себе сами. Нелегко бывает избежать силков, расставленных врагами, но натянутых нами самими – невозможно. Мы так хорошо их маскируем, так упрямо не желаем видеть, так стремимся в них попасть, что кто-то должен схватить нас за шиворот и держать, пока мы не опомнимся. Если этого не произойдет, мы погибли.

– Ты говоришь о Роне? – я чувствую себя неловко.

– Нет. О тебе, Фред. Я хочу, чтобы признал, наконец, очевидное. Джордж умер.

Слышишь, братец Фордж: ты умер.

– Мне тяжело принять это, ведь он был моим сыном, но сейчас следует подумать не о нем, а о тебе. Ведь ты-то жив.

– И что ты мне предлагаешь? Забыть его?

– Это невозможно… Да. Я предлагаю тебе невозможное. Забудь о нем. Забудь на какое-то время, пусть рана затянется. Нельзя, чтобы все продолжалось так, как сейчас.

– Как?

– Как будто ты умер вместе с ним!

Я с любопытством гляжу на отца. Конечно, он назойлив, но причиной этому – только его доброта.

– Нет, папа, – говорю я терпеливо. – Я все понимаю. Джордж умер, я – нет. Кстати, а ты уверен, что я – Фред?

Я не хочу причинять ему боль, но, когда он подскакивает в своем кресле и бросает на меня ужасно-виноватый-взгляд, я невольно хихикаю.

– Конечно, ты – Фред! – говорит он оскорбленно, и все же легкая тень сомнения присутствует.

– Я все понимаю, – повторяю я. – Но ты же не думаешь, что я стану петь и веселиться, когда еще и года не прошло с того момента, как…

– Да. Да, конечно. Но мы с мамой беспокоимся. Не мог бы ты бывать дома хоть иногда? – просит он.

– Конечно. Мне сейчас легче одному, но я непременно появлюсь на выходные. Если там не будет Перси.

Отец бросает на меня умоляющий взгляд.

– Если там не будет Перси, – непреклонно повторяю я.

Он со вздохом кивает. Каким-то образом моя твердая позиция в этом вопросе убеждает его, что я почти излечился.

Если бы все проблемы решались так же легко.

– А что Рон? – спрашиваю я и невольно напрягаюсь в ожидании ответа.

Отец снимает очки и растирает красную вмятину на переносице. Значит, дела совсем никуда.

– Не могу сказать, что хорошо. Не следовало ему становиться аврором.

– Не следовало Министерству устраивать этот дополнительный набор добровольцев, – холодно говорю я. – То, что быстро делается, потом долго сказывается. Потренировать вчерашних школьников полгода и выпустить их против своры Упивающихся и самого Волдеморта, да поскорее, пока позолота на значках не облупилась, – скажи спасибо, что Рон вообще жив остался. Не всем так повезло.

– Да. Не всем. Я не устаю благодарить богов хотя бы за Рона. Ты же знаешь, Гарри и Гермиона были для нас как родные дети. Это так… нечестно. Они были совсем молодые! Я чувствую себя виноватым. Погибать следует нам, старикам, а молодые должны жить. И Джордж…

– Папа. Перестань.

Интересно, почему виноватыми чаще всего чувствуют себя те, кому как раз стыдиться нечего? Какое-то неравномерное распределение совести в природе. Вот уж действительно: одним – всё, другим – ничего.

– Значит, Рон забыть не может, – подвожу я невеселый итог.

– Не может, – отец опять переводит взгляд на окно, как будто надеясь, что дождь смоет с его прошлого черные пятна утрат. – Раньше мы с мамой убеждали его смириться и перестать разрушать себя, но после таких разговоров он только хлопал дверью и пропадал на несколько дней. Мы оставили эти попытки. Он не слышит нас. Он слушает лишь призраков, которые кричат ему: “Отомсти!”

Я молчу. Кажется, шизофрения – наше фамильное заболевание.

– Поговори с ним, – неожиданно предлагает отец.

Я даже рот открыл от неожиданности. Мне? Уломать Рона оставить мысль о мести? Вот это будет разговор, верно, братец Фордж?

– Вы с Джорджем всегда значили для него больше, чем все остальные, – с упорством отчаяния продолжает отец. – Ты для него – авторитет. К тому же, ты тоже пережил…

Отец замолкает и смотрит мне в лицо. Так я сам на первом курсе Хогвартса смотрел на акромантулов: завораживающая жуть.

Я тоже пережил эту боль, так? Нет. Я переживаю ее до сих пор. Только это – не боль, это что-то другое; этой колеблющейся, ноющей пустоте внутри меня еще не придумали названия. Я не стану рассказывать о ней никому, потому что, брат, мы всегда принадлежали друг другу, принадлежим друг другу и сейчас; и все наши чувства тоже принадлежат только нам – тебе и мне.

Отец ждет ответа, и глаза его почернели от беспокойства и смутного страха.

Он прав. Они с Роном говорят на разных языках. Одно дело – представлять, другое – испытать.

– Ладно. Я попробую сказать Рону пару слов, – для разнообразия я пытаюсь улыбнуться.

Мне надоели кислые физиономии вокруг. Своя собственная – в первую очередь.

Отец вздрагивает, и я оставляю свою убогую попытку сыграть парня без проблем.

– Только не говори маме, что я просил тебя об этом, – отец стыдливо отводит глаза. – Ей это не понравится.

– Не скажу.

Мне это тоже не нравится – если выражаться пристойно.

Когда отец меня отпускает, невнятно, но обнадеживающе намекнув на то, что будут другие дни и другие лица, и взяв клятвенное обещание навестить Нору, меня уже трясет.

В Атриуме я встречаю Долиша. Вид у него раздраженный.

– Ну что, уходили мерзавца насмерть? – спрашиваю я.

– Да прямо, – отмахивается Долиш. – Волдеморту не удалось, а нам уж куда? Скорее, он нас всех уходит. Мы сомневаемся в правдивости показаний, данных им под Веритасерумом – уж слишком гладко у него все получается, а стоит нам применить Legilimens, как он тут же падает в обморок, будто деликатная девица. Колдомедики говорят, что Непреложный обет отключает его сознание всякий раз, как он пытается отвечать на вопросы, препятствующие исполнению этого обета.

– Обет?

Я вспоминаю, что Снейп дал Нарциссе Малфой Непреложный обет защищать хорька. В в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит их.

– Снейп дал Дамблдору Непреложный обет, о содержании которого мы знаем только с его слов.

Этот парень обещал слишком много и слишком разным людям, так что должен был влипнуть в неприятности по определению. Однако тема невыполнимых обещаний, которые обязательно нужно выполнить, с некоторых пор стала мне близка, и я невольно сочувствую ублюдку.

– Минерва Макгонагалл предоставила в распоряжение Визенгамота архив Дамблдора, из которого станет ясно, что за игру вел старик, и какая роль в ней была отведена Снейпу, – продолжает Долиш. – А пока вот маемся.

– Веритасерум, Legilimens… как насчет методов попроще?

Я делаю рукой движение, как будто выколачиваю пыль из ковра.

– А как насчет выговора от министра? С последующим увольнением? – кисло спрашивает Долиш. – Законность, законность и еще раз – законность, это наш новый девиз. Хмури как-то не выдержал. Теперь вот второй месяц без премии, и вообще висит на волоске. Кстати, о законности: я твоего отца предупреждал, но и тебе скажу на всякий случай – попридержи своего брата. Его методами очень недовольны.

– Которого брата? – спрашиваю я тихо.

– Рона… – Долиш видит в моих глазах нечто, отбивающее у него охоту продолжать, и обреченно машет рукой. – Ладно. Бесполезно это. До свиданья, Уизли.

Я поворачиваю к каминам и успеваю услышать его тихое “Чокнутые”.

И тебе не болеть.

Я возвращаюсь в нашу квартиру и долго сижу там в темноте, стараясь ни о чем не думать. Легко говорить о забвении, но, Мерлин, эта пустота, эта тишина вокруг! Эта мертвая тишина!

* * *

Через неделю в “Пророке” появилось сообщение о том, что Северус Снейп предстал перед Визенгамотом по обвинению… перечень на полстраницы. Оправдан полностью. Везунчик. Был бы Гарри жив, гнить бы Северусу Снейпу в Азкабане. Их ненависть была обоюдоострой, как меч, и никогда не притуплялась.

Прочитав заметку, я решил выполнить свое обещание и навестил Нору. Я ведь говорил, что мне нужна зацепка? Спрашивать у отца о подробностях слушания я не стал, знаю только, что Визенгамот собрался в полном составе, и что Минерва Макгонагалл выступила свидетелем защиты.

Мне неинтересно, братец Фордж. Мне все равно, почему Снейп убил Дамблдора и на чьей стороне был все эти годы. Все, что я хочу от него – выяснить, где прячется Малфой. На этот вопрос, единственно важный для меня, отец мне ответить не может, зато я узнаю от него, где живет Снейп. Отец не спрашивает меня, зачем мне это, и не просит быть осторожнее, только улыбается бледной, безрадостной улыбкой.

С защитными чарами я справляюсь без особого труда. Снейп как будто не особо старается защитить от вторжения помойку, на которой живет. Видимо, авроры частенько его навещают, и он махнул рукой на приватность.

Дверь распахивается, и я сталкиваюсь со Снейпом лицом к лицу. Он одет для выхода, в тяжелый плащ.

От неожиданности я теряюсь.

– Мне нужно с вами поговорить.

Мой голос звучит едва ли не просительно. Тьфу.

– Настолько, что вы решили пренебречь таким пустяком, как запертая дверь?

Снейп проводит по мне взглядом – как бритвой по шву – размышляя, сбросить меня с лестницы прямо сейчас или сначала все-таки выслушать. Пожимает плечами. Поворачивается и проходит обратно в дом. Я иду за ним, сжимая палочку в кулаке.

Что ты сказал, Джордж? Есть ли у меня план? Нет. Я собираюсь импровизировать.

В запущенной гостиной мебели немного, а та, что есть, не вызывает желания ею воспользоваться, поэтому я остаюсь стоять. А Снейп усаживается за стол, ставит локти на пыльную столешницу. Вид у него утомленный, глаза – тусклые, но я не выпускаю палочку из рук. Он – как огонь под слоем пепла. Кажется, все потухло, но стоит дунуть ветерку, и пламя поднимется до небес.

Снейп искоса разглядывает меня. Свет мешается с тенями на его лице, отчего кажется, будто оно покрыто старыми синяками. Я приглядываюсь. Нет, не кажется.

– Как здоровье? – я не могу удержать ухмылки.

Странно, но его губы искривляются в ответной усмешке.

– Не дождетесь, Уизли.

– Кто знает, Снейп… кажется, вам скучно?

– Вы пришли меня развлечь? Продать мне одну из своих… как вы их называете?.. вредилок?

Последнее слово он произносит с такой смесью отвращения, презрения и насмешки, что нельзя не залюбоваться.

– Нет. Не хочу переводить на вас добро. Как насчет приятной беседы?

– С вами? Уизли, вы не сможете развлечь беседой даже горного тролля. Хотя… пожалуй, незамутненность вашего сознания позволит вам и троллю найти общий язык.

– Жаль, что вы не можете похвастаться незамутненностью и незапятнанностью. Тогда вы смогли бы найти общий язык с Хмури.

– Это еще зачем? – удивляется Снейп.

– Избежали бы допросов третьей степени. Вам ведь Хмури синяков на физиономии наставил?

– Боритесь со своим любопытством, Уизли, – советует мне Снейп. – Оно до добра не доводит.

– Не могу. Оно сильнее меня. Вот, например: я весь извелся, так хочу узнать, где скрывается Драко Малфой.

Последнее слово еще не сорвалось с моих губ, а мне уже понятно, что ответа на свой вопрос я не услышу.

Долго же до тебя доходит.

Заткнись, Джордж.

– Я не знаю, – ложь дается Снейпу легко.

Вот что значит – большая практика и природный талант.

– А если бы знали, сказали бы?

– Конечно, нет.

Снейп смотрит на меня, сузив глаза.

– Как был сволочью, так и остался, – констатирую я.

– Ваше отношение мне понятно, – он поднимает верхнюю губу, обнажая желтоватые зубы, – так что я не в претензии.

– Еще бы вы были в претензии!

– Перед вами-то я в чем провинился? – снова усмехается он.

– Полагаете, что вердикт Визенгамота сделал вас белым, как снег? – мой приход сюда был нелеп, а попытки разговорить Снейпа – заранее обречены на провал. Это приводит меня в бешенство. – В глазах всех, кто вас знает, вы все равно красны, как кровь. Вам не простят убийства Дамблдора, как бы вы на это не рассчитывали.

– Я не нуждаюсь ни в чьем прощении, – Снейп пожимает плечами. – Даже в прощении Альбуса.

В том, с какой легкостью с губ Снейпа слетает имя убитого им человека, есть что-то отвратительное.

– Я виноват только в том, что не препятствовал ему идти навстречу собственной судьбе. На моё “нет” он отвечал “да”, а я лишь пожимал плечами. Кто сказал, что человек – хозяин своей жизни? Если мудрейшие из нас оказываются безнадежно глупы перед хитросплетениями рока или перед простотой случая, чего ждать от остальных?

– Вы просто пытаетесь оправдать себя. Вы – предатель, и все ваши выкладки кната ломаного не стоят. Вот вам мое мнение.

Снейп возвращается оттуда, куда только что завели его воспоминания – и чувство вины, что бы он там не говорил.

– В самом деле? Ваше мнение? – он морщит губы. – В старые добрые времена мне часто казалось, что в Хогвартсе учатся не человеческие существа, а африканские бабуины. И у каждого было свое мнение. Впрочем, вы выделялись даже на этом удручающем фоне.

– Вот как? Мы были слишком буйными? Антиобщественным элементом? Позором Хогвартса? Катастрофой?

– Слишком ничтожными, чтобы стать ниспровергателями основ, и слишком самонадеянными, чтобы с этим смириться.

Снейп опускает глаза, длинные тонкие пальцы сжимаются. В голосе слышится тоска.

– Ниспровергатели основ мертвы, оба. Скоро все закончится, Уизли. Жизнь войдет в привычную колею. Сбудется мечта министерских работников о мире, в котором слово “личность” служит неотъемлемым придатком слова “удостоверение”. Все будут добропорядочными и здравомыслящими. Изредка будут позволять себе нарушить спокойствие родственников и друзей при помощи одной из игрушек, купленных в вашем магазине, но никогда не нарушат покоя власть предержащих недозволенной мыслью. И тогда магическому миру придет конец. Хаос – это не только разрушение, это еще и свобода. А свобода мысли – необходимый элемент магии. Уничтожая хаос, они уничтожают магию.

Я не слушаю его. Какое мне дело до магии? Я обшариваю взглядом комнату, надеясь увидеть что-нибудь полезное. Улику. Доказательство того, что хорек и вправду тут бывает. И я нахожу.

Я вижу на плече Снейпа белый волос, длинный белый волос, приставший к черной ткани. Перевожу взгляд на его собственную шевелюру. Ее не помешало бы выстирать с мылом, но седины в ней нет.

– Вы красили волосы, Снейп? Или какая-то блондинка согревает вас вечерами, приклонив голову на ваше надежное плечо?

Джордж, как он взвился! Будто лукотрус ткнул его пальцем в глаз.

Да, впечатление, что Снейп может упасть, споткнувшись о сигаретный окурок, обманчиво. Я и глазом моргнуть не успел, а он уже рядом со мной.

Он заламывает мне руку за спину, палочка летит на пол. Снейп тащит меня к дверям. Мы двигаемся бок о бок в нелепой пародии на танго. Это было бы смешно, если бы не было так больно. Я вылетаю за двери, словно петарда, и, так и не разорвавшись, плюхаюсь остывать в холодную лужу. Поднимаюсь. Палочка плавает рядом.

На этот раз я не стану пытать счастья с защитными чарами. Я достаточно сильно его разозлил.

Можно сообщить в аврорат. Далеко ходить-то не надо, достаточно словечко шепнуть Рону или отцу; но фактов у меня маловато – лишь волос, который наверняка уже брошен в камин. Если авроры вспугнут Снейпа, он затаится, и тогда не видать мне ни Малфоя, ни мести.

Куртка из драконьей кожи не промокает, но вот брюки приходится сушить. Интересно, наблюдает ли за мной Снейп из окна? Если да – то один ли он? Камин у него не заблокирован, да и аппарацию еще никто не отменял. Впрочем, он ведь собирался уходить.

Некоторое время я слоняюсь возле снейпова родового гнезда. Из такого гнезда может вылететь только химера. Но химера, видно, изменила расписание полетов – Снейп так и не появился. Зато на обратном пути я вижу сутулую старушку, в повадке которой чувствуется нечто неуловимо знакомое. Старушка роняет в грязь трость, потом сумку, потом едва не сбивает с ног прохожего, пришедшего к ней на помощь, и по этим признакам я безошибочно опознаю Тонкс. Архив архивом, но Снейпа никто не собирается оставлять без присмотра. Надеюсь, Хмури и его Недреманное Око не помешают мне в моих планах.

* * *

Я произношу это вслух ночью, точнее, ранним утром, глядя из-под полузакрытых век на свет зари, мутным пятном расползающийся по стене. Я приобрел привычку говорить с собой – или все-таки с тобой? Наверное, с тобой, потому что ты здесь. Ты сидишь у изголовья и смотришь мне в лицо. Сегодня ты решил перестать быть терпеливым.

Врун ты, приятель.

Ничего себе приветствие.

Обещал мне подарок. И где же он?

Обещал – сделаю.

Когда?

Понятия не имею, сколько времени на это может потребоваться.

Я не могу ждать долго. Ты слишком медлителен.

Я пожимаю плечами.

Подай на меня в суд.

Ты говорил, что всегда хотел того же, чего и я.

Так и есть.

Я хочу мести.

Я тоже, братец Фордж, я тоже.

Это была твоя идея.

Я помню! Хватит меня изводить, придурок! Какого тролля ты тут шляешься, инфернал гребаный?

Как поэтично ты выражаешься.

Не торопи меня, брат. Я делаю все, что в моих силах.

Это не оправдание.

Надоело мне с тобой пререкаться. Я умываю руки.

Потому что больше ни на что не способен… ты отомстишь за меня?

Нет, отправлюсь на Гавайи. Буду валяться на солнышке и потягивать пинья-коладу. Разумеется, отомщу. Постой… мне кажется, или тебе нужно что-то еще?

Какая-то мысль мелькает в глубине твоих глаз, будто водяная змея – в светлом ручье; мелькает, чтобы тут же исчезнуть. Ты улыбаешься лучезарной улыбкой, и я чувствую, что углы моих губ поднимаются привычно и машинально, словно их тянут за веревочки.

Довольно. Уходи. Я сделаю все, как ты хочешь. А сейчас – Джордж, прошу тебя, уйди.

Грубый ты, братец Дред, неродственный.

От такого слышу.

Ты замолкаешь.

В груди – тупая боль, похожая на ржавую иглу. Тоска стоит надо мной, как сторож, лишая меня сна, отравляя мне бодрствование. Вещи изменяют свои очертания и цвета, привычные слова теряют смысл, и от камина тянет холодом. Ярость спасает меня, она не дает мне превратиться в растение. Но перед бесконечными часами одиночества бессильна и ярость.

Почему мне не становится легче? Время, ты – хреновый лекарь. А может, это я – скверный пациент?

Но, когда я в очередной раз навещаю Нору, Рон также не обнаруживает признаков выздоровления. Как только он входит в дом и здоровается – без тени улыбки, я понимаю причину волнения родителей. Он изможден, одежда висит на нем, как на вешалке, лишь глаза, обведенные темными кругами, сверкают. Тот же лихорадочный блеск я вижу по утрам в глазах своего двойника в зеркале.

За ужином Рон молчит. И отец тоже. Зато мама говорит без остановки. Когда она замолкает, эстафету подхватывает Джинни. Изредка вставляет словечко Билл. Флер блистает отсутствием. Конечно, аппарировать на девятом месяце – это не есть полезно, но ведь существуют камины. Правда заключается в том, что Уизли ее раздражают. Все, за исключением Билла. По крайней мере, надеюсь, что для него она исключение все же делает.

После ужина Билл отправляется домой, к заждавшейся супруге, мама и Джинни уходят спать. Отец, бросив на меня заговорщицкий взгляд, следует за ними.

Когда мы с Роном остаемся на кухне одни, его прорывает. Говорит он не спеша, но так, что мне и слова не удается вставить. Он зол и измотан. Он жалуется на жизнь. Он проклинает Скримджера, и прессу, и всех этих “проклятых конформистов”. У всех отшибло память: никто ничего не хочет помнить – возможно, потому, что у каждого второго, если не у каждого первого дядюшка или троюродный братец примерял на себя маску и белый балахон.

И мелкие происшествия с мелкой нечистью – почему-то всегда оказывается, что они куда важнее проверок бывших Упивающихся. И еще отчеты, формы которых присылают к нему из всех отделов по очереди, и требуют, чтобы они были сделаны вчера.

Его раздражение передается и мне, и спустя пару минут я с трудом удерживаюсь, чтобы не велеть ему заткнуться.

А на днях, продолжает он, какой-то анонимный доброжелатель решил поразвлечься и дал им фальшивую наводку на квартиру, которая якобы служила перевалочным пунктом для Упивающихся, бегущих на континент. Будто бы там их снабжали фальшивыми маггловскими документами, билетами и деньгами, достаточными, чтобы перебиться первое время. Группа оперативного реагирования – сам Рон, Хмури, Тонкс и еще пара авроров – сразу же бросилась по указанному адресу. Нехорошая квартирка располагалась в затхлых трущобах, населенных торговцами наркотиками, проститутками, мелкими бандитами и прочей швалью. Вместо Упивающихся авроры обнаружили в ней кучку обдолбанных магглов. Им даже память не пришлось стирать, настолько они были хороши.

На этом месте я с трудом удерживаюсь от хохота, а Рон захлебывается гневом и остывшим чаем и умолкает.

Я начинаю обходной маневр.

– Скоро у вас вообще работы не останется.

– Это почему? – Рон глядит с подозрением.

– Выловите остатки Упивающихся, и тогда…

– Что – тогда?

Черт, я-то откуда знаю?

– Будешь спасать старушек от полтергейста, наверное. И делать отчеты. Какая разница? Разве работа – это главное в жизни?

– Да.

Вот и поговорили.

– Неужели ты ничего больше не хочешь?

Рон сжимает кулаки. Я принимаю его безмолвный ответ.

– Да. Я тоже. Но потом – неужели ты не строишь планов на будущее?

– Ты что, не понимаешь? Нет никакого будущего!

Это я-то не понимаю? Братец Фордж, сейчас я встану и надеру задницу этому мученику. Мое терпение на исходе.

– Послушай, что я тебе скажу. Если тебе удастся не загнать себя до смерти до конца этого года, ты придешь в норму. Ты найдешь человека, который сделает тебя счастливым. Это возможно.

До чего умны мы бываем, когда принимаемся раздавать советы! И куда что девается, когда речь заходит о наших собственных делах?

– Я не стану больше пытаться, – глухо произносит Рон.

Теперь я понимаю. Он сдался; потерялся в мире, прошедшем мимо него. Вся его лихорадочная деятельность, все эти метания – лишь попытка доказать себе и провидению, что он еще на что-то годится. Разговор наш лишен смысла, а потому я умолкаю. Разглядываю узор из чаинок, налипших на стенки моей чашки, пытаясь его истолковать. Чем мы, черт возьми, занимались на Прорицаниях? Бизнесом, не иначе. Поднимаю глаза. Рон тоже рассматривает чаинки и улыбается.

– Никогда бы не подумал, что стану вспоминать уроки Трелони с удовольствием. На какой вздор мы тратили время! Гарри как-то нагадал мне, что в возрасте восьмидесяти девяти лет я встречу анимага-лягушку и женюсь на ней.

– А что? – хмыкаю я. – Отличная тебе будет пара.

Рон ухмыляется, как раньше, и тут же гаснет. Челюсти его каменеют. Он со стуком ставит чашку на стол.

– Я пошел спать. Мне завтра на работу к шести. Надо проверить одно местечко.

– Если тебе будет совсем худо, дай мне знать, – говорю я ему в спину.

Он замирает в дверях. Взрослый, худой, незнакомый мне человек.

– Нет, – он качает головой. – Не стану я этого делать.

– Почему?

– По одной простой причине. Ты сказал, что для меня еще есть надежда?

– Разумеется.

– Это не так.

– Ты дурак, – говорю я резко. – Что ты выдумываешь?

Рон оборачивается и смотрит на меня. Очень холодно.

– Пытаешься быть со мной добрым, Фред? Не трудись. Я не буду тебе благодарен.

– Я не собираюсь с тобой нянчиться. И благодарность твоя мне не нужна.

– А мне не нужен ты.

Рон прислоняется к косяку и закрывает глаза. Возможно, он видит, как они сидят за нашим столом, Гарри и Гермиона, а мама кормит их горячим супом. Может быть, он не видит ничего.

Потом он уходит.

Я бессилен. Я ничего не могу сделать. Ненавижу эту жизнь. И тебя – за то, что оставил меня одного. За то, что никак не желаешь оставить меня одного. Ненавижу.

* * *

Я не остаюсь на ночь в Норе. Лежать без сна в моей старой кровати, прислушиваясь к мраку в надежде услышать знакомое размеренное дыхание – не думаю, что смогу выдержать это, не устроив истерики наутро. Я аппарирую домой, но в квартире мне тоже не сидится. Я надеваю куртку и выхожу на улицу.

Я выбираю безлюдные места, сворачиваю в глухие переулки. Слышу шаги – кто-то идет передо мной торопливой походкой человека, которому не по себе в темной, опасной тишине ночного города. Приглядевшись, я различаю и самого прохожего. Что-то удивительно знакомое чудится мне в этой субтильной фигуре и в нервном повороте головы. Я невольно прибавляю шагу. Прохожий ступает, как в лужу, в пятно фонарного света. Прилизанные волосы вспыхивают серебром. Я настигаю его в три прыжка, хватаю за плечо и разворачиваю к себе. Он ахает и приваливается спиной к стене облезлого дома, подросток с прыщавым незнакомым лицом.

– Что… что вам нужно? – скулит он.

– Тебя, мой сладкий, – рявкаю я.

А мне-то показалось, что сейчас все и закончится. Черт. Черт. Это было не смешно.

Парень таращится на меня, отвесив от ужаса челюсть. Из открытого рта воняет перегаром.

– На-ка вот, закуси, – я сую в потную ладонь Рвотный леденец, завалявшийся в кармане с незапамятных времен – наверное, это блядская конфетка еще помнит тебя живым – и ухожу. Сухой безрадостный смех раздирает мне грудь.

Я с трудом различаю дома, между которыми бреду. Темно – четыре часа пополуночи, и далеко уже не июнь, но моя слепота иного рода: такая бывает, когда неосторожно посмотришь на полуденное солнце. Перед глазами тогда поплывут красные пятна, которые в точности походили бы на капли крови, если бы не зубчатые контуры.

Да это и неважно. Все равно на убогий пейзаж вокруг мне наплевать. Что тут скажешь? Дома как дома, крыши как крыши; на небе – луна и какие-то облака. Собака роется в мусорном баке. Дождя нет, вот это хорошо.

Романтик.

Привет, братец. Давно не виделись.

Вечерняя прогулка? В одиночестве? Бедный, бедный Фред.

Довольно, прекрати. И без того тошно.

Я составлю тебе компанию. Смотреть больно, как ты мучаешься. Заодно поговорим. Поговорим о моем подарке.

Я не слушаю. Я смотрю на собаку, отскочившую от бака при моем приближении.

Иногда мне снится сон (Джордж, ты знаешь), в котором я иду по пустынной улице. Как сейчас.

На грязном тротуаре сидит худой, пыльно-серый пес. Как сейчас.

В облике его есть какая-то неправильность, отдающая жутью. Выпуклые глаза смотрят прямо на меня, смотрят с ненавистью, мне непонятной, словно я у него что-то отнял – только я ничего не отнимал. Пес вздергивает верхнюю губу, обнажая желтые кривые клыки. Он не издает ни звука, но его тощее тело содрогается от беззвучного рычания. Глаза стекленеют, и тонкая нитка слюны повисает у раскрытой пасти. Пес вскакивает, бросается мне навстречу, и я вижу, в чем заключалась неправильность – вместо левой передней лапы у него культя.

Увидев это, я всегда просыпаюсь, обливаясь потом, охваченный слепой паникой.

Однажды на Прорицаниях я рассказал тебе об этом сне.

Да, Джордж, ты поступил по-братски. Посмотрел мне в глаза и сказал веско: “Это твоя Смерть к тебе приходит. Поэтому тебе страшно. Она ждет тебя”. Потом оглядел мою позеленевшую физиономию, захихикал и прибавил: “Что, сдрейфил? Кретин ты несчастный”. Вечером я подлил тебе слабительного в тыквенный сок и счел себя отомщенным. Но с тех пор я ничего так не боюсь, как возвращения этого сна.

И вот мой страх воплощается в жизнь, как будто я постоянной тревогой сам вызвал его из того кубла, где обитают кошмары.

Джордж? Ты здесь?

Молчание.

Я прибавляю шагу. Палочку я не достаю. Мне стыдно за свою трусость.

Пес при моем приближении шарахается в сторону – неловко, боком. Сердце ухает куда-то вниз, словно камень – в колодец. Я и не думал, что во мне столько гулкой пустоты, и сердцу так далеко будет падать. Я шагаю навстречу своему ужасу, своей Смерти, и она пятится, мелко переступая передними лапами. Совершенно целыми передними лапами.

Я слышу смех, твой тихий смех.

Что, сдрейфил?

Прекрати.

Я смущен.

Пес прижимает уши и смотрит на меня исподлобья.

“Шел бы ты отсюда, добрый человек”, – говорит его взгляд.

И то правда. Пошли домой, предлагаешь ты.

Ты молчишь, когда я аппарирую. И дома тоже молчишь какое-то время. Я достаю бутылку огневиски и устраиваюсь у камина. Меня все еще потряхивает. Резкий запах приводит меня в чувство едва ли не быстрее, чем обжигающий вкус.

Ты молчишь, и я успокаиваюсь. Это обещание… я дал его, не подумав.

Возможно, мы что-то должны друг другу, а может, и нет. Я за то, чтобы распрощаться и пойти каждому своей дорогой. Как насчет этого?

Что за мысли, братец Дред? Значит, пусть хорек наслаждается жизнью – после того, что он сделал со мной, а ты будешь посиживать в кресле и потягивать виски? Я за то, чтобы ты засунул свое щедрое предложение себе в задницу. Как насчет этого?

Как только я убью его, тебе придется уйти. Навсегда.

А разве мы уйдем не вместе?

Трехногий пес скалит зубы в углу.

Что?!

Я шучу, братец, шучу. Какой ты пугливый.

От беззвучного смеха волоски на моей шее становятся дыбом.

– Покайся, негодяй! – выпаливаю я вслух.

Ты снова смеешься, и я смеюсь тоже, и виски попадает мне в дыхательное горло, и тогда я кашляю, кашляю, пока слезы не начинают литься из глаз. Конечно же, виски тому причиной, проклятое огневиски, только оно.

Я снова заваливаюсь спать на заре. Во сне я вижу окровавленную цепочку на запястье мертвеца, а потом бьюсь в раскаленной сети, выкашливая внутренности; воздух вокруг исчезает, легкие наполняются чистой болью…

И все это происходит не со мной.

* * *

Добро и зло – это ерунда. Погремушки для великовозрастных детишек.

Отец говорит: он погиб за правое дело, наш Джордж. Видимо, эта мысль как-то его утешает. Знаешь, если бы ты погиб и за неправое, для меня ничего бы не изменилось. Сторона не имеет значения, когда речь идет о том, в каком из миров окажется тот, кого ты любишь.

Ну вот, опять я распустил сопли. Сколько можно ныть? Я выпрямляю спину и улыбаюсь. Какой-то прохожий смотрит мне в лицо и шарахается в сторону.

И под ногами тоже сопли – надо же, какая тут грязища. Снейп выбрал себе правильное место. Может, он так и на свет появился? Афродита вышла из пены морской, а Снейп – из лондонской грязи. Такой же уродливый, как этот город, и такой же… как бы это сказать? Впечатляющий.

Знаешь, я ведь его понимаю; теперь понимаю, каково это – не желать отдавать дорогого тебе человека тем, на кого тебе наплевать.

Но я хочу убить Малфоя, и не потому, что он – тварь, которой на Земле не место. Причина в тебе, брат мой, в твоей жажде, не дающей тебе уйти.

Не понукай меня, я все сделаю сам. Я узнаю, где прячется хорек, даже если мне для этого придется Снейпа пытать. И не дай Мерлин ему отпустить какую-нибудь колкость. Я потерял чувство юмора в тот день, когда потерял брата.

Этим путем я шел несколько дней назад, шел, чтобы проиграть. Но сегодня – новый день, и только лица все те же.

Я ожидаю встретить защитные чары, я уже приготовился их снимать, но никаких чар нет. Путь свободен. Толкаю обшарпанную дверь – не заперто. Заходите, люди добрые…

Снейп стоит спиной к входу и подносит к губам стакан с гнусного вида жидкостью, явно намереваясь ее выпить. Услышав мои шаги, он вздрагивает и резко оборачивается, ставит стакан на стол с сердитым стуком.

– Что вам тут нужно, Уизли? Убирайтесь. Мне некогда.

– Expelliarmus!

Палочка вырывается у него из рук. Спасибо за уроки, Гарри.

Глаза Снейпа расширяются, он бросается ко мне, но тут же отлетает в угол.

– Incarcero!

Веревки обвиваются вокруг его запястий, словно так любезные его слизеринскому сердцу змеи, и врастают в стену. Секунда – и он надежно скручен.

Я поднимаю его палочку и кладу ее на стол. Затем аккуратно накладываю на дверь заклинания.

– Теперь сюда никто не войдет, – говорю я тоном доброго дедушки, от которого Снейп вздрагивает и напрягает кисти рук в тщетной попытке вырваться. – И никто не выйдет. Наконец-то мы с тобой наедине, моя прелесть.

– Не знаю, чего вы пытаетесь добиться, Уизли, но для своих целей вы выбрали не того человека и не те методы.

Нелегко сохранять чувство собственного достоинства, когда тебя швыряют связанным на грязный пол, но Снейпу это почти удается.

– Мне нужен Малфой. Очень нужен. Лучше скажи, где он, а не то тебе конец.

Снейпа мое выступление не впечатляет.

– Скудость вашего словарного запаса, Уизли, – говорит он презрительно, – сравнима лишь с убожеством ваших интеллектуальных ресурсов. И будьте так любезны оставить вашу фамильярность при себе.

– Хорошо, – я еще сдерживаюсь. – Не угодно ли вам, профессор Снейп, избавить себя от некоторых неприятных моментов и сразу сообщить, где найти Малфоя?

– Так лучше, – он кивает. Ему бы за преподавательскую кафедру, а то столько снисходительного презрения пропадает зря. – Жаль, что вы так и не научились корректно ставить вопрос, но, полагаю, не следует требовать от вас слишком многого. У каждой особи есть свои пределы обучаемости.

Братец Фордж, каковы твои пределы обучаемости?

Надави на него.

Как мрачно ты настроен сегодня. А ведь неплохо можно позабавиться.

Ты намерен позабавиться за мой счет?

Удар под дых. Теперь и мне не до шуток. Снейп разглядывает меня с научным любопытством, но сегодня роль вивисектора досталась не ему.

– Пошутили, и будет, – говорю я. – Где Малфой? Драко Малфой, если уж вашего хваленого ума не хватает сообразить, кого я имею в виду.

Он чувствует, что мое настроение переменилось, и отвечает осторожно:

– Я и сам хотел бы узнать, где он.

– А вы не знаете?

– Нет.

– Я в это не верю.

– Как вам угодно. Можете верить или не верить во что угодно, меня это не касается.

– Если не ответите на мой вопрос – коснется, да еще как!

Кулаки мои сжимаются и разжимаются, почти независимо от моего желания. Снейп не может не заметить этого движения, но не делает попытки отстраниться. Просто сидит и ждет неизбежного.

– Последний раз спрашиваю!

Он поднимает брови, на лице написана скука. И я понимаю, что ничего от него не добьюсь, как не добились те, что допрашивали его до меня: бесчисленные люди, бесчисленные вопросы, бесчисленные заклинания и побои. Но я не могу остановиться, Джордж, иначе ты останешься со мной навсегда – гниющий придаток мертвой души.

– Crucio.

Я говорю это обыденным тоном, словно мне приходилось делать это десятки раз, и на лице его написана обыденная мука, которую ему приходилось испытывать десятки раз. Я не могу его ненавидеть, и заклятие выходит не слишком сильным. Но постепенно я распаляюсь, разгневанный его молчанием, распаляемый его беспомощностью, и он уже не может сдерживать стонов, а после и криков. Сначала же он терпел молча, только прокусывал нижнюю губу.

Потом он отключается, и мне приходится сделать перерыв.

Я терпеливо жду, присев на край стола. Снейп ворочается в своем углу, судорожно пытаясь набрать в легкие воздух. Я ловлю его взгляд. Часы. Снейп смотрит на стрелки часов.

– Он придет? – я присаживаюсь на корточки и всматриваюсь в его лицо, побелевшее до синевы, покрытое испариной. – Он придет сюда. Пытаетесь отвлечь меня, профессор? Какая самоотверженность. Вы вправду думаете, что он успеет вытащить палочку первым?

– С чего вы взяли, Уизли, что у вас реакция лучше, чем у вашего брата? – Снейп растягивает в улыбке искусанные губы. – К тому же не понимаю, почему вы решили, что Малфой здесь появится? Я его полгода не видел.

Как умело он лжет.

– Я жду совсем других гостей, – продолжает он, – и вам лучше убраться до того, как они прибудут. Ведь вы – преступник. Напали на меня в собственном доме, применили непростительные заклятия… неприятно, наверное, будет Артуру Уизли обнаружить собственного сыночка в Азкабане. Может, вы отправитесь в ту же камеру, где сидел Люциус.

Кто мне это говорит? Нет, от кого я слышу эти слова?

Я поднимаюсь и пинаю его под ребра.

– Вы тонкий человек, Уизли, – выдыхает Снейп, выпрямляясь, – мастер светской беседы.

По его лицу проходит судорога, а глаза горят, как у загнанного хищника.

– Да и вы, профессор, не промах. Умеете зубы заговаривать.

– Многолетняя практика. Может, развяжете меня?

– Палочку в руки не дать?

– Неплохо бы, – скалится он.

Вместо этого я угощаю его очередным Crucio. Получается вполсилы, но ему хватает и этого. Ему уже порядком досталось. Духом он, может быть, и силен, но плоть его – обычная человеческая плоть – слаба.

– Я реалист, – произносит он хрипло, перестав корчиться и отдышавшись. – Я понимаю, что полностью в вашей власти. Но того, что вам нужно, я все равно не скажу. И не забуду вам сегодняшнего вечера – никогда. Вам придется меня убить. Вам кажется, что это просто, верно? Но я вас огорчу: за домом следят авроры. Они должны были видеть, как вы вошли. Если после вашего ухода в доме найдут мой труп или же я исчезну, у вас будут крупные неприятности. Да, я попал в скверное положение, но и вы, Уизли, не в лучшем.

Тишина после этих слов особенно заметна. Желчь подступает к моему горлу. Нет, я не уйду, не получив того, ради чего все это затеял.

– Не в лучшем, это верно, – говорю я наконец. – Мой брат мертв, а его убийца гуляет на свободе. В конечном итоге, мне не так уж важно, что со мной станется. Все равно моя жизнь пуста.

– И постель тоже, – добавляет он.

Что? Что?!!

– Скажи мне еще одно неверное слово, – цежу я, – и то, что от тебя останется, можно будет похоронить в коробке из-под обуви.

– Хвастун.

Конечно, он сказал. Легче заткнуть пасть венгерской хвостороге, чем Северусу Снейпу. Только, в отличие от хвостороги, он находится в гораздо, гораздо более уязвимом положении, поэтому лучше бы ему промолчать.

Честное слово, у меня челюсти болят от попыток сдержаться. Ну пожалуйста, пусть он захлебнется собственным ядом.

– Ничтожество, – плюет он в мою сторону. – Все, что вы умеете – это погибать героической смертью. Вашего брата, случайно, не в коробке из-под обуви похоронили?

От удара он клацает зубами, впечатавшись в стену затылком. На костяшках моих пальцев – кровь. Его кровь.

Сейчас-то он заткнется?

Нет. Он сплевывает на пол багровый сгусток.

– Какая пылкость. Защищаете честь своей дамы, Уизли?

Теперь я знаю, что рассудок – это большой мыльный пузырь. Кажется, что он очень прочный, но это не так. Достаточно одного колкого слова, чтобы он лопнул, заляпав всё ошметками своей оболочки.

– Дамы, говоришь? Ну, из тебя-то дамы не получится, ты ведь у нас продаешься всем направо и налево. А вот шлюха из тебя выйдет вполне сносная. По крайней мере, на один раз.

Фред, не нужно этого. Вот этого – делать не нужно. Малфой придет; надо только сидеть и ждать. А Снейп все равно ничего тебе не скажет.

Он уже сказал, братец Фордж, он уже сказал мне слишком много. Теперь все, что я хочу услышать от него – мольбу о пощаде.

Что? Я дебил?

Дорогой, ты прелестен, когда сердишься.

Ты не понимаешь?

Я все понимаю.

Но я все равно иду к Снейпу, пригнувшись, как от ветра, потому что он врывается в мой разум. Мне ничего не нужно говорить – он знает о моих намерениях; он мечется в моем мозгу; сила его ненависти и страха такова, что под ее напором череп вот-вот разлетится на куски.

Я опускаюсь на колени рядом с ним.

– Ну, профессор, готовы?

Вопрос звучит, как издевательство, потому что именно здесь и именно сейчас готовность Снейпа никакой роли не играет. Да это и есть издевательство. Только – вот странно – я и не думал издеваться.

Заткнись, Джордж, ты меня отвлекаешь. Он столько лет трахал нас на своих уроках, что будет справедливо, если я оттрахаю его сейчас.

– Вы этого не сделаете, – шепчет Снейп. – Вы блефуете. Зачем вам это нужно?

– А зачем вам нужно оскорблять всех, кто попадается вам на глаза? – я притягиваю его к себе. – Просто для удовольствия. Вот и я трахну тебя – уж прости за фамильярность – просто для удовольствия.

Братец Фордж… уффф.. удар коленом в пах – чертовски болезненная штука и может надолго отбить охоту к спариванию. Я говорил, что зол на него? Вранье. Вот сейчас я зол. Я задушу эту тварь и изнасилую труп.

Мне не следовало смотреть ему в глаза. Снейп втыкает иглы своих зрачков в мой мозг, пронзая его насквозь. Голова разламывается. Я слышу прерывистое, со всхлипами, дыхание, и не сразу понимаю, что это я так дышу. Какая боль! Медленно вращается сверло в левом виске, и через рану вползает ядовитый червь, оставляя в беззащитном мозгу черные ходы.

“Соберись, брат”, – слышу я сквозь боль, сквозь скрежет сверла о кость, сквозь шипенье прожигаемой плоти, и я собираюсь с силами, я отвожу взгляд и бью Снейпа кулаком в переносицу. Глаза его закатываются, лицо становится изжелта-серым; чужая сила вытекает из моей головы, словно кипящая вода.

На какое-то время Снейп теряет сознание, и я переворачиваю бесчувственное тело. Веревки снова натягиваются. Теперь он полулежит, прогнувшись в пояснице, лицом вниз. Я смотрю на него, на бессильно повисшую голову, и злость покидает меня. Меня все еще мутит, хоть сверло и перестало вращаться. Я уже готов отойти, оставить все, как есть, и спокойно дождаться прихода Малфоя – какие еще гости могут быть у Снейпа? – когда он приходит в себя и стремительно подбирает под себя ноги, поднимаясь на колени. Мое тело отвечает рефлексом на рефлекс. Сопротивление – подавление. Жертва – хищник. Я бросаюсь на Снейпа сверху, и он бьется подо мной.

Он сильный. Его сила и злость заряжают меня; ими пропитывается моя одежда, а затем – моя плоть. Если бы я не перевернул его, мне бы с ним не совладать, но даже в таком невыигрышном положении он доставляет мне массу хлопот. Я дергаю его за волосы и кусаю в шею. В укусе нет ничего от любовной игры. Я рву зубами его кожу, словно зверь, и тут он наконец пугается и сопротивление его ослабевает – только на миг, но этого достаточно, чтобы успеть задрать ему мантию и стащить брюки вместе с трусами.

Он выворачивает голову, насколько может, и его гнев выжигает мой разум. От него пахнет соленой водой и медью. Пот ручейками стекает по ложбинке, идущей вниз от уха, волосы прилипли к скуле.

Я снова бью его. Кулак проходит вскользь по мокрой коже, и на этот раз обходится без обморока. Но все же он обмяк, поплыв от удара. Его сознание больше не раздирает нежную ткань мозга когтями и клювом, словно ловчий сокол, а слабо трепыхается бабочкой, приманенной пламенем свечи… опаленное, измученное сознание, сопротивляющееся из последних сил. Снейп дрожит мелкой дрожью, сжимает бедра изо всех сил, но я понимаю, что драться он больше не будет. Я сломил его.

Тут бы мне и остановиться. Но я не останавливаюсь.

Это невозможно. Раньше я никогда не был с мужчиной, и не могу себе представить, как войти в него. Слишком узко. Ну да. Нужна смазка. Его кровь вполне сойдет. Той, что идет у него изо рта, оказывается достаточно.

Сухожилия на шее Снейпа натягиваются струнами, когда он запрокидывает голову. Я уверен, что он закричит, но он издает лишь хриплый вздох. Мышцы плеч трещат под тяжестью моего тела. Я беру его за костлявые бедра и рывком ставлю на колени, одновременно проталкиваясь в него глубже. Снова свистящий выдох – боль в заднице усилилась, боль в плечах ослабла.

– Не очень-то приятно, верно? – шепчу я ему на ухо.

Злоба бродит во мне, как октябрьское пиво в бочке.

– Приятно? С тобой? Приятнее с дементором. У них хоть изо рта не воняет, – хрипит он в ответ.

Это неправда. Я так ему и говорю, подкрепляя свои слова новым толчком.

– Кончай быстрее. Скот.

– Уж как получится.

В процессе есть определенное удовольствие, хотя мой партнер по внебрачным играм никакого удовольствия, конечно, не получает.

Был момент, когда он обезумел и с рычанием вцепился зубами себе в запястье, будто надеялся отгрызть руку и хоть так освободиться, а потом прокусил насквозь мою кисть, которую я неосмотрительно положил ему на плечо. Боль добавила остроты оргазму, хотя ощущение и без того было неслабым.

Тут дело не в сексе. Теперь я понимаю, что чувствует человек, объездивший дикого жеребца: нет ничего слаще победы над тем, кто не желает покоряться. Кто так и не покорился, но все равно проиграл, потому что, черт возьми, ты оказался сильнее, чем он!

Я отстраняюсь, отталкиваю Снейпа от себя и встаю. Возбуждение улеглось, и кровь спокойнее бежит по жилам. Я выплеснул свой гнев, выплеснул его в своего противника… вместе со спермой.

Теперь мне почти жаль его. Почти – потому что невозможно сочувствовать человеку, который готов убить тебя и себя, лишь бы ты его не жалел. У него и мозги, кажется, как-то по-другому устроены. А так – я почти готов был погладить его по плечу и сказать, что все будет хорошо. Хотя, конечно, ни хрена никому хорошо не будет.

Я ожидаю, что теперь он отползет и попытается слиться с плинтусом, корчась от унижения. Но он не собирается никуда отползать и ни с чем сливаться. Я для него не человек, а разновидность животного. Человек не лишается самоуважения только потому, что его покусала собака. Ни черта мне его не жаль. Получил по заслугам.

Снейп садится, медленно и неловко, пытаясь оправить на себе мантию. Сделать это без помощи рук нелегко; и то, что с ним произошло, нельзя устранить так же просто, как беспорядок в одежде. Я не чувствую вины, но все же смотреть на него мне неприятно. И в горле пересохло.

Я отхожу к камину. Моя палочка валяется на полу, рядом со Снейпом, но это неважно. Руки его по-прежнему связаны, и до палочки ему не дотянуться. Я непременно ее подниму, только сначала утолю жажду: шершавый язык царапается, словно шутник вроде тебя превратил его в рашпиль. Ты этого не делал? А, братец Фордж? Почему ты молчишь?

Я беру со стола стакан и выпиваю залпом, не разобрав вкуса. Что мерзость какая-то, это я понял. К ободку пристал светлый волосок, и мне становится еще противней. Снейп глядит на меня через плечо, спутанные пряди закрывают ему лицо. Он дергает головой, отбрасывая их назад, и вдруг разражается хриплыми, лающими звуками. Сначала мне кажется, что у него припадок. Потом – что он разрыдался. А потом до меня доходит – это он так смеется. Спятил, наверное.

На его губах – корка запекшейся крови, но в глазах нет ни боли, ни страха. Только черная пустота. Смех вырывается толчками из его груди, как будто он выкашливает эту пустоту наружу.

Я ставлю стакан на стол, точно в круглый след, оставленный им на слое пыли, и шагаю к Снейпу, чтобы поднять свою палочку и заставить его заткнуться, но тут же оборачиваюсь, почувствовав движение воздуха за спиной.

Джордж, мы с тобой точно одной крови! Оба – растяпы. Хорек опять успел раньше.

Он появился из камина, а я-то, дурак, старательно запечатывал дверь.

Тонкие губы беззвучно шевелятся, и я застываю на месте, вытянувшись, руки по швам. Голова ясная, я вижу отчетливее, чем раньше, и слух обостряется, но я не в состоянии даже моргнуть.

– Северус!

И к чему так визжать? Снейп смотрит на своего избавителя из-под завесы волос, и особой радости на его лице я не наблюдаю.

– Ты зачем пришел? – шипит он. – Ты не получил моего письма?

Малфой машет конвертом – получил, мол – а затем бросает его на стол. Он направляет палочку на Снейпа.

– Finite… – слышу я.

Веревки опадают, Снейп поднимается с пола, с раздражением отталкивая руку Малфоя. Он переступает с ноги на ногу, сердито бросает:

– Отвернись.

Хорек послушно отворачивается, но я вижу, как он наблюдает за отражением Снейпа в стеклянной дверце книжного шкафа. Отражение натягивает штаны, морщится от боли.

– Так почему ты здесь? Или ты разучился читать?

– Что он с тобой сделал? – голос Малфоя срывается, он делает движение ко мне, палочка указывает на мою переносицу… и вдруг опускается.

Хорек выглядит ошарашенным. И еще почему-то испуганным.

– Кто это?

– Не узнал? – Снейп усмехается, вытирая кровь с подбородка носовым платком не первой свежести. – Фред Уизли собственной персоной. Ты не ответил на мой вопрос.

– Я не знаю, что ты задумал, – Малфой поднимает конверт и трясет им перед носом Снейпа, – но я не позволю тебе…

– Да кто ты такой, чтобы ограничивать меня в моих действиях? – Снейп выхватывает конверт из его рук. – Я дал твоей матери Непреложный обет. Я вынужден его исполнить.

– Вынужден?

Кажется, наш хорек рассчитывал услышать что-то другое. Чуть не плачет, надо же. Он к этому склонен. Повышенная раздражительность слезных желез.

Все бы отдал за слезы, которые увлажнят мои глаза. Мне нужно моргнуть, просто нужно; я никогда не думал, как это может быть мучительно – не моргать. Резь в глазах невыносимая.

– Люциус будет ждать тебя, – Снейп понижает голос, и я не могу разобрать название места, – в конверте портключ.

– Я догадался, – холодно отвечает Малфой. Слез в его голосе больше нет. – Я без тебя не уйду.

– Дурак, – Снейп темнеет лицом. – У дома засада. Они не должны были увидеть тебя, потому что час назад ты уже вошел в этот дом.

– Снейп. Я устал от твоих штучек. Ну, хорошо. Не могли они меня увидеть, я же пришел через камин.

Снейп сердито мотает головой.

– Тебя вообще здесь быть не должно. Тебе следует быть рядом с твоим отцом. Ты хоть понимаешь, каких трудов нам это стоило: ему – достать портключ и переслать его мне, а мне – передать его, да еще сделать так, чтобы тебя не искали после твоего исчезновения?

– Как же ты намеревался…

Малфой бросает на меня взгляд и меняется в лице. Но не от злости на меня; нет, тут что-то другое, чего я не понимаю.

– Что бы он с тобой ни сделал, ты это заслужил, – заявляет он. – Я бы еще добавил, да только времени нет. Мне надоели – слышишь, надоели? – твои жертвы. Тебе мало того, что тебя пытались убить все, кому не лень? Ты решил довершить начатое ими самостоятельно? И не надо вести себя так, будто я ничего не стою. Будто я ничего не могу сделать сам!

– А ты можешь? – усмехается Снейп.

Он неисправим. Его собственная палочка на столе, а палочка Малфоя – у него в руках. В какой-то момент мне показалось, что Снейп получит новую порцию непростительных заклятий. К сожалению, хорек не решается их применить. Или не хочет, что, в общем-то, одно и то же.

– Я – могу, – коротко подтверждает он вместо этого. – И теперь, полагаю, у нас есть возможность отправиться вместе. Твой гениальный план все-таки сработает. Он ведь выпил?..

Снейп откинул голову и рассмеялся.

– Для него было бы лучше, если бы он выпил яду, – говорит он так, как будто в комнате меня нет.

Ясно. Разумеется, меня убьют. Я останусь тут; никто не придет мне на выручку. Винить мне некого – на аркане меня сюда не тащили. Сам поперся. И все-таки досадно умереть, почти достигнув цели. Может быть, те авроры, про которых говорил Снейп, ворвутся сюда? Не стоит тешить себя пустой надеждой – он слишком спокоен.

– Но, к счастью для нас, в стакане был не яд. Сейчас я приведу в действие заклинание, которое разрушит дом.

– Зачем? – белые брови поднимаются в изумлении.

– С минуты на минуту здесь появится группа авроров, которая сидит в засаде на задворках.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Они дожидались брата вот этого господина, который изображает из себя подпорку. Ты ведь не забыл Рона Уизли?

На мордочке хорька такое неописуемое выражение, что я понимаю – нет, не забыл.

– Где он?

– Он был… в другом месте. Я просил одного человека задержать его до определенного момента, и, вижу, он выполнил мою просьбу. Нам везет.

– Это точно.

– Без него они не начнут. Убить тебя, Драко, – его священное право.

Хорек хихикает.

– Сейчас я наложу заклинание и погашу повсюду свет. Заклинание не активизируется в темноте. Но авроры ведь не станут блуждать по дому в потемках, верно?

– Значит, они входят, зажигают свет, и дом рушится.

– Ты уловил суть, – голос Снейпа похож на лист жести – плоский, бесцветный, лишенный всяких эмоций. – Я начинаю. У нас нет времени для приятной беседы.

Снейп забормотал заклинания. Тихое шипение слетает с его разбитых губ, и дом отзывается: стонами, скрипом, шелестом. По полу бежит сквознячок, и даже я, обращенный в соляной столп, чувствую его гнилостно-сладковатый привкус. Хорек морщится, в белесых глазах – испуг и возбуждение. Возможен обратный порядок. Между лопаток у меня выступает пот. Брат, мне страшно. И, как истинный храбрец, я не боюсь тебе в этом признаться.

Сквознячок совой взлетает под потолок, шевелит слипшиеся патлы Снейпа и легкие, как сухая солома, волосы Малфоя, а потом впитывается в стены, в балки, в перегородки, и я чувствую, как все это начинает вибрировать.

– Пора уходить, – шепчет Снейп. – Nox.

Гаснут свечи. Тьма такая, будто мне глаза выкололи. Может, и правда выкололи – глазницы заполнены жгучей болью.

– А с ним что? – спрашивает невидимый хорек.

Я слышу шорох приближающихся шагов, и готовлюсь услышать: “Avada”, но вместо этого тьма говорит:

– Finite Incantatem.

Я с наслаждением моргаю. Опускаю веки, снова поднимаю. Мерлин, как хорошо! Перед глазами плавают огненные колеса. Надеюсь, заклинание на них не среагирует.

Шепот приводит меня в чувство. Слышится слабый хлопок – не такой, как при аппарации – и я чувствую, что остался в доме один.

Я падаю на колени и шарю по полу, разыскивая палочку. Пол слабо дрожит. Так же дрожал Снейп подо мной. Но это – единственное, что я смогу вспомнить с удовольствием.

Все кончено. Они ушли. Я все испортил. Брат, а как же твой подарок?

Я этого не оставлю так. Я все равно их найду. Мы с Роном будем искать их вместе, и однажды…

Луч рассекает слежавшийся пласт темноты.

– Он здесь!

Ты узнаешь этот торжествующий голос, братец Фордж? Сдается мне, что это прибыли Рон и Ко (девиз этой фирмы: “Сходим за смертью! Долго. Недорого”)

Белое колесо света, вращаясь, подкатывается к моим ногам. Вибрация усиливается, и я бросаюсь вперед, чтобы предупредить Рона, предупредить остальных; они врываются в гостиную и несут с собой свет, чертовы мракоборцы.

– Рон, – кричу я, вбегая в белый луч.

От волнения голос срывается и кажется чужим.

– Малфой, – выдыхает Рон, и лицо его озаряется свирепой радостью.

Я машинально протягиваю к нему руку и вспоминаю о зажатой в ней палочке только тогда, когда в меня летит Avada. От зеленой вспышки светлеет разум, и детали произошедшего складываются воедино.

Стакан с омерзительным пойлом. Белый волос, прилипший к ободку. Испуганное любопытство на лице Малфоя, да, конечно, – он увидел самого себя. Смех Снейпа. Судьба отмстила за него едва ли не быстрее, чем было нанесено оскорбление. И вдохновенная ненависть на лице Рона.

Снейп вошел в дом под видом Малфоя, зная, его выследят. Скорее всего, он сам дал наводку в аврорат. Больше того: он был уверен, что живым хорька брать не собираются, и подготовил декорации для своего последнего спектакля. Малфой должен был погибнуть, а тело – исчезнуть под обломками рушащегося дома. Так и получится. Только хорька заменит не Снейп. Действие оборотного зелья закончилось, и он собирался выпить его еще раз, когда появился я.

Но, Джордж, это несправедливо! Это – несправедливо!

Конечно, отвечаешь ты. Разве справедливость существует в вашем мире? Пойдем со мной. Здесь нам будет хорошо. Здесь все станет, как раньше.

Стены дрожат, но Рон и те, остальные, чьи лица задернуты зеленой завесой, не движутся. Потому что время остановилось. Время исчезло. Я знаю, эта секунда будет длиться века. Я никогда не умру.

Я вижу тебя. Ты протягиваешь мне руку. Я слышу твой голос.

Привет, брат. Ты решился? Пойдешь со мной?

Он еще спрашивает! Так было всегда – куда ты, туда и я. Вот только – как же мама?

Ты нетерпеливо качаешь головой.

Пошли, пошли. Некогда тут стоять.

Ну, ты прямо как Снейп.

Интересно, разберут ли обломки дома? И что они подумают, когда вместо Малфоя обнаружат труп Фреда Уизли? Пожалуй, это станет моим лучшим розыгрышем.

Куда мы идем? Я держусь за тобой, твоя фигура тонет в зеленом тумане. Мы уходим, снова вместе. Но это не похоже на освобождение.

Возле тебя какая-то тень. Я вглядываюсь в нее, и тень перестает быть призрачной, обретая плоть. Теперь это собака. Худой пыльно-серый пес бежит передо мной, странно кренясь набок. Вместо левой передней лапы у него – культя. Пес оборачивается и поднимает верхнюю губу в безмолвном рычании.

Знаешь, братец Фордж, у меня такое чувство, что ты ведешь меня… в западню.

Я не хочу уходить. Это неправильно. Но ты не слушаешь; ты все дальше, ты уже не оборачиваешься.

Прости меня. Я не пойду. Прости. Пусть моя жизнь никогда не была только моей жизнью – моя смерть должна стать лишь моей.

Трус! – шепчет зеленая мгла. Нет, это не ты говоришь. Мой брат знает меня так же хорошо, как себя; он знает – никогда я не был трусом.

Тихий смех шумит, как прибой, накатывает со всех сторон.

Я остаюсь.

“Тогда прощай”, говорит твой голос неожиданно ясно, и время возвращается.

С грохотом сыплются балки, одна падает прямо передо мной, отсекая меня от Рона, и зеленое пламя жадно облизывает ее. Я шарахаюсь в сторону, падаю, споткнувшись о кресло. Я все еще жив. Неужели у меня есть шанс?

Месть, сожаления, прошлое: все это – та самая ловушка, о которой говорил отец. Если я выберусь отсюда, то черт с ним, с Малфоем, и со Снейпом тоже. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов. Я не собираюсь тратить на них свою жизнь. Я похоронил тебя, Джордж. Прости меня. Я знаю, ты простишь.

Жуткий скрежет, стены качаются, и пол ходит ходуном. Рядом со мной провалилась половица.

Я раскидываю руки и представляю себе нашу квартиру. Мою квартиру. И все, что мне нужно – это секунда до того, как упадет крыша.

Эй, Кто-то На Небесах, ты задолжал мне подарок. Я слышу далекий холодный смех. Справедливости не существует.

Но я должен, я должен, я должен успеть…

Конец