Название: Фантазируя реальность
Автор: Sherlock Sebastian
Бета: Мильва
Категория: slash
Рейтинг: NC-17 (только лишь за чуть измененную цитату из “Телени” Уайльда; в остальной части рассказа рейтинг, наверное, едва тянет на PG-13).
Пейринг: Джон Уотсон/Шерлок Холмс
Жанр: Воспринимайте данную историю как шутку. По крайней мере, именно шуткой она и задумывалась.
Summary: Никогда не подвергайте критике литературные таланты доктора Джона Уотсона! Подобные действия могут привести к весьма и весьма непредсказуемым последствиям.
Примечание: Как было сказано выше, в рассказе присутствует слегка измененный отрывок из “Телени” Оскара Уайльда. Если вы считаете подобные действия с чужим текстом некорректными или, более того, кощунственными, все претензии... к доктору Джону Уотсону. :-) Ибо это его фантазии, не мои. :-)
Предупреждение: Неканоническая холмсианская хронология (мне очень стыдно в этом признаваться, но, увы – что есть, то есть).
Disclaimer: Герои принадлежат сэру Артуру Конан Дойлу. Я лишь играюсь в чужом мире.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Рождество в этом году было сущим наказаньем божьим!

Конечно, он оправдывался перед миссис Хадсон, что пожар — лишь крошечная оплошность в ходе его очередного (безусловно, совершенно уникального и гениального!) химического опыта, досадная случайность, не более того, и в следующий раз все обязательно пройдет без подобных эксцессов. Но для нашей хозяйки этот инцидент явился последней каплей, переполнившей чашу терпения: нам указали на дверь.

Говоря “нам указали”, я немного грешу против истинного положения дел: требование съехать до нового года, относилось только к Холмсу. Меня не гнали... Однако же, чтоб продолжать снимать квартиру одному, у меня было недостаточно средств, а делить комнаты с кем-то другим, не с Холмсом, представлялось мне абсолютно невозможным. Так что я не видел иного выхода, как последовать в вынужденное изгнание вместе со своим другом.

Удивительно, но сам-то Шерлок Холмс, несмотря на требование квартирной хозяйки, вовсе не торопился паковать вещи. “Все обойдется, — отмахивался он. — День-два, она забудет и простит. Как раньше...” Но я не разделял его оптимистичного настроения. Проходил день, другой, а миссис Хадсон по-прежнему не собиралась менять гнев на милость. Она бы, может, “простила и забыла”, как надеялся Холмс, да только сам Холмс не давал ей к тому ни малейшей возможности, продолжая вести себя так, словно не совершил ничего особенного. Как будто к черным разводам копоти на стенах и потолке в его “химическом уголке” он был никоим образом не причастен.

Чтоб миссис Хадсон “простила и забыла”, Холмсу следовало всего-то извиниться. При желании он умел очаровывать женщин, и сейчас ему не составило б большого труда обернуть ситуацию в нашу пользу. Виноватый вид, пара комплиментов ее ангельскому характеру, обещание возместить ущерб... Но в этот раз Холмс был не в духе! Помимо отсутствия работы и возможности закончить химический опыт, прерванный пожаром, существовал еще один немаловажный фактор, отрицательно влияющий на его настроение: пару месяцев назад мне каким-то чудом удалось вырвать у него обещание не принимать наркотики. Обещание, которое ему теперь приходилось исполнять.

Так что, как ни парадоксально это прозвучит, Холмс не только не считал себя виновным в чем-либо, наоборот, он полагал, что извинения должны быть принесены ему самому. Притом всеми вокруг.

Безответственность Холмса заставляла меня нервничать все сильнее день ото дня: он абсолютно не желал понимать серьезность ситуации, в которой оказался! Миссис Хадсон грозилась, что дело так не оставит, и я видел, она не шутила. “Если мистер Холмс в ближайшее время не соберет вещи сам и не съедет добровольно, — говорила она, — его заставит это сделать полицейский пристав”. Подобного скандала нельзя было допустить ни в коем случае!

А чтоб его избежать, пришлось взять решение проблемы в свои руки.

Следующие два дня я посвятил переговорам. Беседовал с миссис Хадсон якобы от имени Холмса, убеждал, что таким вопиющим поведением, ее жилец вовсе не желал никого оскорбить. Конечно же, мистер Холмс раскаивается, конечно же, мистер Холмс сделает все, что в его силах, дабы загладить вину... Самого же Холмса я мягко, но настойчиво подводил к мысли, что его гордости не будет нанесен ни малейший урон, если он снизойдет до собственных же насущных проблем и переговорит с квартирной хозяйкой. Заверял, что это лишь формальность, не более; миссис Хадсон давно его простила, но все же из чисто женского упрямства желает услышать слова извинений. “Всего-то глупая женская прихоть, Холмс... вы же знаете женщин, что с них взять!..”

В итоге, моя тонкая политическая игра принесла необходимые плоды.

Разговор был натянутым... Однако, пусть неохотно, но извинения были принесены, пусть и весьма холодно, прощение получено. Комнаты остались за нами на неопределенный срок.

Волнения улеглись, ситуация решилась наилучшим для нас образом.

Но этот инцидент не остался без последствий: крыша над головой в Рождество у нас была, однако мы остались без рождественского ужина. Без ужина, без завтрака, без обеда... Утром в Сочельник миссис Хадсон уехала к своим родственникам куда-то под Эдинбург, оставив дом на наше полное попеченье. “Полагаю, джентльмены, несколько следующих дней вы сможете сами о себе позаботиться, — сказано было нам на прощание, — а также надеюсь, что за эти дни не случится нового... эксперимента. Какого бы то ни было. В противном случае...”

Да-да, мы с Холмсом прекрасно понимали, что в противном случае уже никакие уговоры и никакие извинения нас не спасут.

Я опасался, что с ее отъездом Холмс продолжит чудить. Однако он меня удивил: вечер Сочельника мы провели в “Манчини” — Холмс был оживлен и весел и пребывал в самом прекрасном расположении духа. Ужин оказался настолько хорош, а компания Холмса неожиданно легка и приятна, что я расслабился и начал тешить себя надеждой, что так мило и беззаботно пройдут все остальные дни праздников.

Но запас хорошего настроения у моего компаньона иссяк уже к следующему утру.

Около восьми я проснулся от звука выстрелов, доносившихся из гостиной. Спешно сбежав вниз, обнаружил Холмса, восседающего в кресле с моим револьвером в руке. Унылый и мрачный, он украшал противоположную стену замысловатым узором из пуль. На мои увещевания, что миссис Хадсон это не в коей мере не одобрит, холодно пробурчал, что раз он и так из-за пожара обещал оплатить ремонт гостиной, то не видит ничего страшного, если обои будут испорчены чуть больше, чем сейчас. “К тому же, поменяв местами “Портрет генерала Гордона” со “Швейцарским пейзажем”, отметин на стене и видно-то не будет” — закончил Холмс, равнодушно пожав плечами. Посмотрев на размеры снятых со стены гравюр, я вынужден был признать его правоту и более к этой теме не возвращался.

В итоге, Рождество проходило из рук вон плохо!..

Выстрелы сменялись игрой на скрипке, она, в свою очередь, раздраженными замечаниями по поводу и без повода. Потом Холмс опять брал в руки либо скрипку, либо револьвер. Или же бесцельно метался по комнате как загнанный зверь. Я робко предложил сходить куда-нибудь, но натолкнулся на ответ такой едкий и обидный, что впредь решил просто молчать во что бы то ни стало, тем самым не давая лишнего повода его дурному настроению. “Главное, — решил я, — оставаться рядом с Холмсом и следить, чтоб он не переступил черту вновь...”

Не один раз он демонстративно подходил к столу в своем “химическом уголке”, украдкой поглядывая, какова будет моя реакция — что ж, надеюсь, взгляд мой был достаточно красноречив: “Никаких экспериментов, Холмс, — значит никаких экспериментов, и точка!”

К третьему дню праздников я был совершенно разбит, нервы на пределе, и все, что я желал от жизни — это покоя и тишины любой ценой! Поэтому, когда Холмс, наконец, не просто отложил скрипку в сторону, а спрятал ее в футляр, и, взяв с полки толстенный фолиант, надолго погрузился в чтение, я готов был его расцеловать. Хотя... если уж говорить откровенно... для желания его расцеловать, я не нуждался в каком-либо особом поводе.

Я давно был в него влюблен. Поначалу я страшился признаться в этом и себе самому — столь неожиданно обрушилось на меня осознание этого чувства... О том же, чтоб признаться ему — не было и речи! Даже теоретическая вероятность такого разговора приводила меня в состоянии паники. Я боялся, что Холмс не просто отвергнет мои чувства, я боялся, что, узнав, Холмс вообще изгонит меня из своей жизни.

Однако очень скоро я стал понимать абсолютную необоснованность своих страхов. Холмс все видел и все прекрасно понимал. Мне даже стало казаться, что и сам он испытывал ко мне сходные чувства... мне стало казаться, что он любит меня.

Но при всем том, оба мы продолжали хранить молчание, не открываясь друг другу, не предпринимая никаких попыток к сближению.

Говоря “мы”, я, конечно, в большей степени подразумеваю Холмса. Это были его “правила игры”, которым я, дабы не потерять его расположение и его дружбу, вынужден был подчиниться. Не без горечи, сознаюсь. Нарочито-показные холодность и отстраненность Холмса, перечеркивающие любую возможность близости, страшно меня злили. Особенно вначале. Но со временем я стал понимать — Холмс и так был со мной близок настолько, насколько вообще мог позволить себе быть близок с кем бы то ни было. Я не имел права требовать от него больше, чем он давал мне сейчас, хотя бы потому, что желания мои являлись не просто предосудительными, они были преступны. Он же — слуга закона — положил свою жизнь борьбе с преступлениями. Полагаю, именно это и было причиной того, что в наших с ним отношениях Холмс намеренно не желал переступать границу, налагаемую обществом; поддайся он искушению — это поставило бы его на один уровень с теми, кого он отправлял за решетку.

Конечно, Холмс далеко не всегда слепо следовал букве закона. Бывали случаи, когда он сознательно шел на противоправные действия. Но каждый раз это было ради торжества справедливости, ради спасения чужой жизни, или наказания преступника. Никогда — ради потакания своим прихотям и своей природе!..

Он всегда был выше этого!

Я же, в отличие от него, подобной душевной стойкостью похвастаться не мог...

И что оставалось мне в этой ситуации? Фантазии и только. Мучительные фантазии, которые я не мог излить даже на бумагу...

______

Итак, Холмс перестал терзать мои нервы и свою душу заунывными стенаниями, убрал скрипку в футляр и уже с час тихо сидел в кресле, почти закрытый от меня старым фолиантом. И эта неожиданно обретенная тишина давал надежду, что, может, сейчас, наконец, я смогу заняться делами, которые, из-за всевозможных волнений, откладывал и откладывал почти весь декабрь. Мистер Гринхоу Смит, редактор “Стрэнд Мэгэзин”, ждал от меня очередной рассказ к середине января; времени же, выполнить обязательства в срок, оставалось все меньше и меньше.

Разложив на столе старые записные книжки и чистые листы, достав из ящика карандаш и перо, я кинул еще один опасливый взгляд на Холмса: не решит ли он вдруг в ближайшее время вернуться к чудачествам последних дней?.. Но нет, он по-прежнему сидел в кресле, мирно попыхивая трубкой и, казалось, был увлечен чтеньем — это давало мне передышку на некоторое время... И обмакнув перо в чернила, я погрузился в воспоминания о нашем старом случае с “обществом рыжеволосых”.

Однако, не успел я написать и половины страницы, как едкий смешок Холмса развеял в пух и прах весь мой рабочий настрой.

Конечно, мне следовало не обращать внимания на это его хмыканье и продолжить работу над рукописью, как ни в чем не бывало. Что я и попытался сделать. Но сосредоточиться на рассказе я уже не мог. К тому же “х-мм” раздалось вторично и намного громче первого, а из этого следовало, что Холмс непременно ждал моей реакции; и если я проигнорирую это повторное “х-мм”, последует, в лучшем случае, еще одно... так или иначе он постарается привлечь мое внимание. А чем дольше я тяну время, тем большими проблемами мне и моему душевному спокойствию это грозит.

Покорно положив перо на стол, я повернулся к Холмсу.

— Что-то не так?

— Отнюдь! Все именно так, как я и предполагал, — усмехнулся он, выпустив кольцо дыма.

В его чуть прищуренных глазах играли озорнее искорки, не предвещающие ничего хорошего.

— О чем вы, Холмс?

— Об этом... — из раскрытого фолианта, чтением которого, Холмс, казалось, был занят последний час, он победно извлек небольшую брошюру.

Я от удивления раскрыл рот, увидев в его руке последний номер “Стрэнда” с рекламой рассказа “Медные буки” на обложке. Холмс читал мой рассказ... Холмс, который еще год назад, после первой моей публикации, клялся, что никакие просьбы, никакие уговоры, никакие природные катаклизмы, вообще, ничто в целом свете не заставит его еще раз взять в руки номер “Стрэнда” с моим детективным рассказом. “Пишите что угодно, Уотсон! Что угодно! Надеюсь на ваш такт и чувство меры... Только, ради бога, больше не заставляйте меня это читать! Не желаю знать ничего о вашей писанине! Ничего!”

— Вы... читали?.. Вы?!.. — только и мог вымолвить я.

Он капризно пожал плечами.

— Должен же я быть в курсе своих собственных приключений.

— И?.. — затаив дыхание, спросил я.

Это было ошибкой! Ужасной, роковой ошибкой! И без глупого вопроса следовало догадаться, какой отзыв я от него услышу.

— Чушь! — Холмс помахал журналом над головой и театральным жестом кинул его в дальний угол комнаты. — Полнейшая чушь!

— Но...

— Выдумки, не имеющие отношения к действительности!..

— Возможно, этот рассказ был менее удачный...

— Остальные не лучше! — и к последнему номеру “Стрэнда”, валявшемуся теперь в углу комнаты, полетели еще два. — Сентиментальные глупости на потребу публике!

— Отчеты о ваших расследованиях...

— Расследованиях, как же!.. Сенсационные рассказики о преступлениях, не более!.. Дедукция же, Уотсон — наука. Как любая наука, она не терпит ни сантиментов, ни лирических отступлений. Точность деталей. Лаконичность. Без всякого словесного украшательства.

— Я пишу лишь то, что было на самом деле, — начал было оправдываться я, но, заметив его насмешливый взгляд, уточнил: — То, как я это вижу.

— Ха! Вот и корень проблемы! А ваше стремление приукрасить и преувеличить...

— Не вижу, где именно я преувеличивал и приукрашивал!..

— Ну-у... хотя бы количество прекрасных юных леди в этих ваших... опусах! — фыркнул он. — Каждая особа женского пола, приходящая ко мне за советом, просто само воплощение красоты и изящества, не иначе!..

Я, возмущенный, попытался было ему возразить, но он протестующее поднял руку, останавливая меня:

— О, нет-нет! Я понимаю, почему так!.. Расскажи вы, что у одной были прыщи, у другой кривые зубы, никто не заинтересуется вашей писаниной. Кому есть дело до уродин, попадающих в беду? Какой бы она ни была на самом деле, вам непременно нужно изобразить ее ангелом во плоти. К примеру, та юная леди с велосипедом...

— Мисс Смит была очень привлекательной молодой особой.

— Белые локоны, пухленькие щечки... нет, совершено ничего особенного!

— И все же, два джентльмена предложили ей руку и сердце, покоренные ее красотой. Если б она была “ничего особенного” думаете, пользовалась бы она такой популярностью?

Он неопределенно пожал плечами.

— И мисс Хантер, — сказал я, не без горечи еще раз взглянув на валявшиеся в угу комнаты журналы, — тоже была очень милой и интересной девушкой.

— Единственное, что было интересно в мисс Хантер — цвет ее волос.

— Мне она показалась симпатичной.

— Помилуй бог, Уотсон! С таким-то носом?! Да еще все лицо в веснушках!

Я смолчал. К сожалению, я не мог ему объяснить... возможно, длинный крючковатый нос мисс Хантер потому и показался мне столь привлекательным, что был похож на другой такой же, знакомый и любимый.

— Хоть не заставляете меня в ваших этих опусах влюбиться в какую-нибудь из них! — проворчал Холмс.

— А это неплохая идея! — рассмеялся я.

Холмс смерил меня ледяным взглядом. Однако я уже был настолько раздражен, что нужного эффекта его взгляд не достиг.

— Через край хватило и вашего первого рассказа, Уотсон. Того, что про мисс Адлер, — процедил он.

— Я написал, что вы не были в нее влюблены.

— Написали так, что все увидели обратное.

— Но признайте, Холмс, то, что вы до сих пор храните ее фотографию, выглядит очень интригующе.

— Напоминание об ошибке. О том, что чрезмерная уверенность в собственной непогрешимости может сыграть злую шутку. Не более.

Мне хотелось ответить, что это “напоминание” почему-то действует без должного эффекта — временами самомнение Холмса переходило все возможные границы. Но говорить, чтоб он чаще открывал верхний ящик стола, дабы взглянуть на ее портрет, показалось мне неуместным. К тому же, помимо фотографии оперной дивы в этом самом ящике хранился и его футляр со шприцом и ампулами кокаина. А меньше всего я хотел, чтоб пагубная привычка к наркотику захватила Холмса вновь.

— Ваше стремление потворствовать желаниям публики мне понятно, Уотсон, — продолжал Холмс менторским тоном, размахивая трубкой, как указкой. — Публика жаждет развлечений, и только. Какое ей дело — недалекой и вульгарной — до бескрайних высот, на которые можно вознестись с помощью мысли! До тончайших нюансов и сложнейших переплетений моих логических конструкций! Что понимает она в столь изысканном и столь необычном искусстве как мой метод дедукции! Он слишком сложен для ее примитивных мозгов. Публика ждет дешевых фокусов. Очередную сенсацию. Именно это вы и даете. В избытке даете. А что вам еще остается, Уотсон? Вы узник системы, мой милый друг. Чтоб вас читали, чтоб рассказы продавались, приходится идти на поводу у толпы, писать то, на что есть спрос. А что продастся лучше очередного скандальчика?! Вот вы и поставляете их один за другим. Чтоб читатели не заскучали.

Я был обижен до крайности.

— Вы несправедливы… И вы ошибаетесь.

— Ничуть.

— Если б, как вы утверждаете (и заметьте, утверждаете совершенно бездоказательно), я шел на поводу у толпы, то мои рассказы заметно отличались от того, что я отдаю в “Стрэнд”, — я еще пытался сохранить видимость спокойствия и изо всех сил я стремился показать, что его слова меня нисколько не задели. — Гринхоу Смит уже какой месяц уговаривает меня написать о вас не детектив. Читатели, знаете ли, жаждут увидеть, что происходит в вашей жизни в перерывах между расследованиями. Им интересно, как вы живете, что делаете, о чем думаете... К тому же Смит обещает пятьдесят фунтов. Пятьдесят!.. Он и половины этой сумы не платит мне за детективные рассказы. Так может мне согласиться, а, Холмс?!

— Бог мой, Уотсон, что в том интересного? Обычные серые будни. Большая часть лондонцев живет так же.

— Не думаю, что большая часть лондонцев с вами согласиться. Большая часть лондонцев не имеет привычки стрелять у себя дома, к примеру... Не устраивает пожары вследствие неудачного химического опыта, более того та самая большая часть лондонцев и мысли не допускает, что можно держать яды и химикалии в своей гостиной.

Губы Холмса растянулись в широкой улыбке.

— Ну чем не доказательство!..

— То есть?

— Уотсон, мой милый, вы убеждали, меня, что не в ваших привычках преувеличивать и приукрашивать действительность. Однако же — вот наглядный пример: описывая меня, вы склонны заострять внимание на каких-то мелочах, выводить их на первый план, тем самым, искажая образ.

— Мелочи?!

— А разве нет?

— Кто-то помниться утверждал, что нет ничего важнее мелочей, — не без ехидства заметил я. — И от любой, даже самой ничтожной мелочи, можно протянуть цепь логических рассуждений...

— Так какая же цепь рассуждений должна следовать из этого? — сквозь смех произнес Холмс

— Вы — эксцентричны.

Холмс пожал плечами.

— Не более других, Уотсон. Не более других.

— Еще скажите, что у тех других, у той самой большей части лондонцев столь же странные привычки, как и у вас. Что у них тоже в порядке вещей прибивать письма кинжалом к каминной доске или держать табак в носке персидской туфли, а яды — в масленке. В масленке, знаете ли, хранят масло. В ведерке для угля — уголь... Еще могу с уверенностью заявить, что та самая большая часть лондонцев ночную вазу использует тоже по назначению, а не складывает туда грязные манжеты и воротнички.

— Уотсон!.. — пробормотал Холмс смущенно, — Право... достаточно.

— Скажете, я лгу?! Или преувеличиваю?

— Как бы то ни было, моих выводов это не меняет.

— О том, что мои рассказы — сенсационные историйки на потребу публике? О том, что я жажду скандальной славы?

— Именно.

— Тогда может и правда взять деньги Смита? — невесело хмыкнул я — И написать что-нибудь!.. К примеру, о недавнем пожаре, а? Или о ваших перебранках с миссис Хадсон? Хотя нет — это уж, скорее, материал для “Панча”, а не для “Стрэнда”.

— Ну хоть это вы понимаете...

— А так же я понимаю и то, что вы злитесь на безделье, Холмс. Поэтому-то и пытаетесь сорвать свое раздражение на чем угодно, что попадется под руку. Попались мои рассказы... На самом же деле все эти ваши обвинения не всерьез. Вы же не считаете...

— Именно так я и считаю.

— Просто вы сегодня не в духе.

— Просто я прав, Уотсон!

Вот почему, скажите на милость, почему ему хоть раз просто не признать, что он цепляется ко мне всего-то из-за дурного настроения, и потому что больше нет никого, на ком это дурное настроение можно было бы сорвать?! Нет, он опять и опять будет доказывать, как бездарны мои рассказы, только лишь из желания со мной спорить. Он будет доказывать вновь и вновь, что я ужасный писатель, пиши я даже как Диккенс или Теккерей... Даже как Шекспир!

Непреложная истина: если вдруг у Холмса плохое настроение — у всех остальных оно обязано быть еще хуже. И никак иначе, черт возьми!

Он меня разозлил!.. Мне хотелось ударить его, залепить ему пощечину, чтоб стереть самодовольную надменную ухмылку на его губах!.. Ну как он не мог понять, почему я пишу эти рассказы о его расследованиях?! На мой взгляд, все было так очевидно! Тем несправедливее казались мне его обвинения. К тому же, не в последнюю очередь благодаря моим публикациям имя Холмса на слуху у публики. Рассказы — одна из составных частей его популярности. Очень многие клиенты приходят на Бейкер-стрит потому лишь, что прочитали в “Стрэнде” про великого детектива Шерлока Холмса. И сам Шерлок Холмс все это прекрасно знал и понимал!

Так почему же нужно до такой степени быть неблагодарным?!

Почему я слышу: “вы, Уотсон, всего-то идете на поводу у публики, падкой до дешевых сенсаций!”, и только?!

Это было несправедливо! Это было чудовищно несправедливо!

— А если... если я докажу... — чуть слышно глухо выдохнул я.

Признаться, я и сам не очень-то понимал, что именно хотел ему сейчас доказать... Внезапно возникшая идея была странна и опасна до крайности; на холодную голову мне вряд ли придумалось подобное безрассудство. Но в данный момент я не мог похвастаться холодной головой — мной двигали только лишь злость и раздражение. Не будь мой разум затуманен этими чувствами — я бы подумал, какими последствиями все это грозило обернуться. Подумал бы, и отказался от своего сумасшедшего замысла.

— Докажете?.. — переспросил Холмс, и в его голосе я неожиданно уловил еле скрытый испуг. Именно он-то и стал для меня сигналом к действию.

— Минуту, Холмс, — сказал я, — подождите минуту... — и, взяв из пачки чистый лист бумаги, обмакнув перо в чернила, я начал писать.

Порыв вдохновения... Чем еще могло быть происходившее со мной в ту минуту?! Образы сами собой лились на бумагу, складывались в слова, я не задумывался над ними ни на миг. Словно проводник чужой воли: кто-то другой диктовал мне, я же лишь записывал и записывал, заполняя словами лист. Ни один рассказ о расследованиях Холмса прежде не давался мне с такой поразительной легкостью, как фантазия, захватившая меня сейчас.

— Уотсон?..

Наверное, я писал бы еще и еще, если б тихий взволнованный голос Холмса не вывел меня из этого транса. Холмс, затаив дыхание, внимательно наблюдал за мной.

— Все в порядке?..

Его волнение только придало мне сил.

— Вот! — я вскочил со стула и протянул ему исписанный лист бумаги. — Прочтите! Сейчас это пока лишь небольшой этюд... но когда он превратится в законченный рассказ и будет опубликован, читатели получат весьма сенсационное чтенье!

Холмс покрутил листок в руках.

— У вас ужасный подчерк, Уотсон, — беззлобно проворчал он. — Почему все доктора пишут такие каракули?

— Вы лучший специалист по шифрам в этой стране, так что в моих каракулях разберетесь без труда! Читайте!..

Улыбка сошла с его губ почти сразу же — думаю, Холмс не прочел и четверти...

Щеки его побледнели, но по мере продвижения к концу, стали покрываться густым румянцем.

— Уотсон...

— Вы прочли?!

— Но это... это... — он пытался подобрать слова, однако был так взволнован, что не мог совладать с собой. Уже только ради зрелища растерянного до крайности Холмса стоило затевать подобную авантюру! — Это же... — неуверенно продолжал он, — это — ложь.

— Фантазия — а отнюдь не ложь. К тому же, не вижу ни малейшей причины, почему она не могла бы стать правдой! — запальчиво бросил я, и, вырвав из его дрожащих пальцев листок, начал читать вслух:

— Сенсационная история, не находите?! — воскликнул я, закончив чтение. — Наглядное подтверждение ваших выводов обо мне, моем литературном таланте и творческих амбициях! Конечно, как я уже сказал ранее, пока это лишь небольшой отрывок. Так сказать прелюдия, требующая продолжения. И тут есть куда продолжать!

— Вы дразните меня, не так ли?..

— Ничуть!

— Но вы же несерьезно...

— Серьезно, Холмс! Очень, очень серьезно!

Он все еще пытался сохранить прежний спокойно-насмешливый тон. Но кровь от лица у него отлила, а взгляд был напряженный. Да и то, как нервно он вертел в руке давно потухшую трубку не оставляло сомнений насколько сильно он был сейчас взволнован и испуган.

— “Стрэнд” это никогда не опубликует.

Я рассмеялся — какая жалкая отговорка, Шерлок! Особенно, когда у тебя нет слов, чтоб возразить мне!

Полагаю, Холмс был сбит с толку; он попросту не мог понять, как следовало реагировать на все это, являлось ли происходящее шуткой или же я был настроен решительно. В данную минуту я был плохой объект для построения каких бы то ни было выводов — дело в том, что и сам себе я не смог бы со всей прямотой ответить насколько я сейчас серьезен. Был ли я готов идти дальше, или же, на самом деле, все это делал лишь, чтоб позлить его.

— “Стрэнд” — не напечатает, вы правы. Но “Стрэнд” не единственный в Лондоне литературный журнал. Есть и другие. Возможно, не с такими большими тиражами и громкими именами. Но уверяю вас, рассказ будет иметь успех. В определенных кругах так очень большой успех.

— Вы же... вы несерьезно... — опять, запинаясь, пробормотал он.

— Почему нет?! Почему? Вы сами утверждали, какие именно цели я преследую своими рассказами, так что будьте последовательны в суждениях! Раз я стремлюсь к сенсации — почему вдруг, прочтя это, удивляетесь и протестуете — перед вами же подтверждение ваших собственных выводов обо мне! Разве не так? Или есть что-то скандальней подобной литературы?! Конечно, прежде чем выносить рассказ на суд читателей, придется внести некоторые изменения. Отказаться от имен, к примеру. Придать героям анонимности... Скажем, назвать их Доктор и Детектив. А?! Мало ли в Лондоне совместно проживающих в одной квартире детективов и докторов?!

Моя решительность его изрядно напугала. Он не знал, что сказать. Не отрывал от меня взгляда... Покорно ждал, какие действия я собираюсь предпринять дальше.

Я еще раз взглянул на исписанный листок, еще раз пробежался глазами по тексту... и, признаться, не без сожаления бросил свою незаконченную фантазию в камин.

— Ответ на то, каковы мои истинные желания и литературные амбиции, Холмс, — глухо произнес я. — Надеюсь, ответ вам ясен?

Конечно, ответ ему был ясен! Моя демонстрация была весьма эффектна — Холмс так и не смог сдержать облегченного вздоха, когда языки пламени коснулись бумаги. Еще пару мгновений он наблюдал, как исчезает в огне мой ненаписанный скандальный рассказ, а потом поднял голову и виновато улыбнулся. Я кивнул в ответ — других извинений все равно ждать от него не приходилось, но и эта мимолетная улыбка весьма красноречиво показывала: Холмс берет свои слова назад.

Секунду я чувствовал себя победителем. Секунду упивался этим маленьким триумфом.

А потом вдруг, внезапно, на меня обрушилось понимание, что я только что совершил. Боже милосердный, в каком свете я предстал перед ним?!

Конечно, я всегда хотел открыться Холмсу. Хотел, чтоб время недомолвок между нами, наконец, закончилось. Но не так, боже, не так, как я это сделал! Неразумно, и слишком вульгарно. Эпатаж ради сомнительной победы...

О да, победа осталась за мной, в том не было сомнений! Но, побывав “Халифом на час”, что ожидало меня теперь?

Казалось, от пережитого волнения я вот-вот потеряю сознание — комната, камин, Холмс... все поплыло у меня перед глазами. Сил едва хватило рухнуть обратно на свой стул.

Нужно было что-то сказать... Оправдаться. Как-то нарушить эту тяжелую тишину. Но что я мог сказать? Слов не было. Как и здравых идей, исправить ситуацию.

Я молчал...

Холмс за все это время тоже не проронил ни звука.

Не знаю, какие именно мысли блуждали в его голове в этот момент — я страшился даже посмотреть в его сторону. Сидел, уставившись невидящим взглядом в недописанный рассказ о “союзе рыжих”...

Боюсь сказать, сколь долго продолжалось это безмолвие, скорее всего, пару минут, хотя мне-то они показались вечностью. В конце концов, Холмс, не спеша, поднялся с кресла. Положил трубку на каминную полку и направился к себе в комнату.

— Поздно уже, Уотсон, — проговорил он на ходу, совершенно будничным тоном. — Пора ложиться спать.

Он собирался уйти! Собирался закончить этот вечер обычным образом, никак не отреагировав на все, только что произошедшее... — это было для меня катастрофой! Ведь если сейчас он закроет дверь спальни, больше ничего не сказав, завтра наша жизнь вернется в прежнее русло, словно никакие тайные откровения мной не были произнесены, а им — услышаны. Он запретит себе все это помнить, будет продолжать общаться со мной, как ни в чем не бывало. Но я-то вряд ли смогу похвастаться такой душевной стойкостью! Недосказанность и неопределенность дамокловым мечом повиснут над моей головой... до следующего безумного всплеска.

Я обязан был выяснить все до конца. Здесь и сейчас, чего бы это ни стоило в будущем. Если же завтра придется собирать вещи и искать новое жилье — пусть так!

— Холмс, — окликнул я его, — вы не сказали, что думаете о прочитанном.

Он задержался в дверях. Какое-то время так и стоял: спиной ко мне, нервно выбивая пальцами по косяку двери нестройную дробь.

— Не уверен, что нам стоит это обсуждать, Уотсон, — наконец, нехотя пробормотал он, так и не повернувшись и не посмотрев в мою сторону.

— Все же я хотел бы услышать ваше мнение, — упрямо повтори я.

Холмс ответил далеко не сразу. На какое-то время вновь наступила тишина, нарушаемая лишь нервным перестуком его пальцев.

— Боюсь, друг мой, — наконец, повернувшись ко мне, начал говорить он, — если я продолжу этот разговор, мы вернемся к тому, с чего начали. И я опять рискую навлечь на себя ваш гнев. Но раз вы настаиваете, — сокрушенно вздохнув, Холмс развел руками, — что ж... Хотя, как мы и выяснили, я не знаток литературных стилей, все же, Уотсон, мой дорогой, мне опять придется повторить все то, что я говорил раньше: вы склонны преувеличивать и приукрашивать действительность. Отрывок, несколькими минутами ранее брошенный вами в огонь — прямое тому подтверждение. Начиная с выбранных цветистых определений и заканчивая... — он невесело хмыкнул, — заканчивая самим процессом. На самом деле все далеко не так волшебно и прекрасно... — едва слышно добавил он. — Потом, ваш... э-э... друг. Его сходство с тем, каков он на самом деле, весьма и весьма отдаленное. Боюсь ранить ваши чувства, но все же скажу — от оригинала в вашем рассказе осталось разве что имя. Вы общаетесь с этим человеком не один год и должны бы заметить: ему не свойственны ни подобное красноречие, ни подобное проявление своих эмоций. Так что... — извиняющаяся улыбка коснулась его губ, — ваша фантазия мало отвечает реальности. Текст нуждается в серьезной корректировке... Нуждался бы, — немедленно поправил он сам себя, — нуждался бы... если б вы так благоразумно не предали его огню. И я благодарен вам за это, Уотсон. Я очень вам за это благодарен, — закончил Холмс с нарочитой торжественностью.

Сердце мое оборвалось: такая неподдельная серьезность сквозила в его последних словах!.. Что весьма ясно показывало — это был конец.

Холмс уже взялся за ручку двери, собираясь уйти, но, почему-то, все еще медлил.

— Однако, — вдруг, лукаво улыбнувшись, заговорил он вновь, — если б вы этого не сделали, и отрывок из вашего будущего рассказа остался цел... Внеся необходимые коррективы, его можно было бы датировать, скажем, завтрашним числом.

И на этих словах Холмс скрылся в темноте своей спальни.

Оставив дверь открытой.

Конец